Ormesson

ИСТОКИ
Я перестал что-либо делать. Я ждал. Я бросил работу. Написал коллегам, что семейные обязательства вынуждают меня покинуть Париж на неопределенное время. Я почти не ел, я не с кем не виделся. Книги, газеты, изображения, звуки стали мне ненавистны. Целый день я ждал захода солнца и возвращения сумерек. Целую неделю я каждый вечер проваливался в сон без снов, где ничего или почти ничего не происходило: я пытался выжить.
Как-то ночью Бог обратился ко мне.
Голос его был громогласен и нежен. Я услышал:
- Симон, Симон…
Я задрожал от ужаса. Язык полностью отказал мне. Голос повторил:
- Симон.
Неимоверным усилием духа и тела я с трудом выдохнул:
- Мне страшно.
Я полз по земле, я плакал.
Голос сказал мне:
- Оставь страхи, Симон. Я твой Господин и твой Бог.
Я выпрямился. И вдруг обрел спокойствие. Я поднял глаза. Передо мной возникло темное и блестящее облако, из которого выбивались языки пламени. Голос исходил из пламени. И я с удивлением услышал свой твердый голос, в котором и не было намека на дрожь:
- Говори, Господь. Я слушаю и повинуюсь.
Мы уже были не на горе, куда увлек меня архангел. Нас окружала пустыня. Песок, камни, искривленные кусты, раздавленные солнцем и изувеченные ветром. И неимоверная белизна вокруг  испускавшей яркие и темные лучи колонны, в которой скрывался Бог. Говори, говори, Господь, твой слуга внемлет тебе.
Голос Бога стал громче.
- Я хотел говорить с тобой, Симон. Люди сильно изменились. И бояться надо не тебе, а мне.
- Господь, - возразил я, - ты – хозяин безбрежности, крохотной Земли и судьбы людей. Чего же ты боишься?
- Я боюсь не за себя, - ответил голос. – За вас. За людей. Они несутся к своей гибели. И не знают этого.
- Я не понимаю, - сказал я. – Ты можешь всё. Люди принадлежат тебе, как и остальная вселенная. Ты можешь по своей прихоти дать им погибнуть или спасти их.
- Всё не так просто…
В его голосе звучало что-то похожее на иронию или, быть может, намек на улыбку.
- … Я говорю с тобой, ты мне отвечаешь. С самого начала люди отделились от меня. Я – их хозяин, но они свободны. По моей воле и ради их свободы, между людьми и мною проскользнуло зло. Вся драма истории именно в этом, и я собираюсь говорить с тобой о драме.
- Господи, - пробормотал я, - говори, я буду тебя слушать.
- Слушай, Симон. Знание людей неполно и зыбко, ибо они сломя голову бросаются в цепь событий, которые начались очень давно и начала которых они не знают. Знание не в том, чтобы констатировать последствия, а в том, чтобы знать причины. Бог смеется над людьми, жалующимися на последствия, причины которых они обожают, но еще больше Бог смеется над людьми, которые высказываются о последствиях, не задаваясь вопросами о причинах. Чтобы понять что-либо, надо всегда начинать с начала. Тайну реки следует искать в ее истоках. Ключ к любому знанию также спрятан в истоках.
- Господь, - сказал я, - начало, это – ты, и истоки, это – ты. Ты – цель и конец. Ты – начало и исток всего. Ты – альфа и омега. Не будь тебя, не было бы и меня.
- Я – тот, кто есть. Мир, а именно вселенная, пространство и время, всё, было не всегда. Что было в начале, в истоках до появления вселенной и времени? Ответ довольно прост, а для вас, по крайней мере, он необъясним: ничего не было. Вернее было два неизъяснимых элемента, два отсутствия реальности, о которых невозможно говорить и которые были единым целым: было небытие и был я.
Чтобы понять, тебе надо приложить сверхчеловеческое усилие и покинуть самого себя. Ты живешь во времени и в мире, как рыба в воде: ваши карпы и ваши щуки, и даже ваш столь игривый и живой дельфин не в силах представить, что вокруг них есть нечто иное, чем эта жидкая стихия, которую они не могут покинуть. И ты не можешь ничего придумать вне пространства и времени. Далеко не столь простые и очевидные, как ты считаешь, пространство и время являются формами поражающего воображение усложнения – они были не всегда и не являются вечными. До времени и после времени будет иная реальность, более реальная – по меркам мира – чем твоя преходящая реальность. Что было до времени, что делал Бог до творения? Всю вашу историю, люди, люди вроде тебя…
- Вроде меня? – переспросил я.
- Ладно… Почти вроде тебя… пытались задать этот вопрос, но не могли на него ответить. Поэтому я и выбрал тебя, чтобы дать ответ.
До вселенной ничего не было. До времени ничего не было. Знаешь ли ты смысл слова «ничего»?
- Эээ… - промычал я, - это – пустота.
- Это совсем другое. Когда ты говоришь о пустоте, ты думаешь о месте, откуда, конечно, убраны не только жизнь, но и реальность. Никаких организмов, никаких частиц, ни малейшей частички материи. Однако по-прежнему остаются и пространство, и время, в которые погружена пустота. Ничто до времени есть абсолютное небытие. Бесконечно большее – или бесконечно меньшее – чем ваше небытие.
- Совсем ничто? – задал я глупый вопрос.
Я принялся скакать и вопить вокруг дыры, образовавшейся у моих ног. Я бился головой о землю и кричал:
- Небытие! Небытие!
- Ты можешь произносить слово «небытие», но не в силах его осмыслить, ибо тебе запрещено покидать пределы пространства и времени. До вселенной и времени исходное небытие абсолютно, бесконечно и вечно. Это – чистейшее отсутствие, которое ограниченный разум людей не в состоянии себе представить и даже замыслить. Думаю, ты уже видишь, куда я клоню…
- Нет, не вижу, - признался я.
- Оно неотделимо от меня. Я, как и небытие, абсолютен, бесконечен и вечен. Небытие и есть я.
- Господи, я смущен тем, что ты мне говоришь. Я думал, что небытие, это мы, поскольку мы смертны, а единственной реальностью являешься ты.
- Вы – мечта Бога. Я – единственная реальность. И, по крайней мере, в ваших растерянных и слепых глазах, я также и небытие. Потому что мы вместе, небытие и я, абсолютны, бесконечны и вечны. Вам, кто живет в преходящем мире, который, я же небытие, извлек из небытия, досталось кое-что от этой вечности в смерти, которая вас настигает и возвращает к истокам, из которых вы вышли на несколько прекрасных весен, ради горстки осеней, на время вспышки молнии. Всё, что родилось, дабы закончиться, не совсем появилось из небытия, куда оно быстро возвращается.
- Прости меня, Господь, - в растерянности пробормотал я. – Мне трудно следовать за тобой.
- Ты должен понять или попытаться понять, что небытие есть всё. Ничто и всё неразделимо переплетены. Они были единым целым, которое не существовало, и объединялись со мной. Я царил над всем, что было небытием. Я был Господом отсутствия. Я отсутствовал сам по себе. Я по-прежнему пребываю в этом состоянии. Я отсутствую для вечности. Никто никогда меня не видел. Никто никогда меня не увидит. Никто никогда не сможет увидеть меня. Никто, ни Авраам, ни Моисей, ни Магомет, никто не сможет сказать: «Я видел Бога». Никто не осмеливается произнести эти слова. И никто даже не мечтает сказать такое. Вовсе не зря запрещено изображать мое отсутствие и называть мое имя. Самый истинный культ был тот, в котором ко мне обращались, как к «неведомому Богу». Я есть неведомый Бог. Я посылал вам пророков, которых могли видеть все. Столь же обширным таинством, сравнимым с таинством времени и творения, я послал вам своего Сына, который был моей эманацией и который был человеком, как ты, чтобы вы могли его узнать. Сам Бог есть отсутствие. Бог до времени был всем, потому что он был ничем. Он был хозяином небытия до того как стать хозяином творения. Я – хозяин всего, потому что я был, есть и буду, всегда и навсегда, вне веков и веков, скрытым хозяином ничто и вечности.
Я бросился на землю, погрузив лоб в пыль сновидения, я простерся перед его тенью, блиставшей светом, и перед его отсутствием, и воскликнул в безмолвии:
- Мой Господь и мой Бог!
- Поднимись, Симон, - произнес он. – Я – твой Господь и твой Бог.
Я проснулся в темной ночи, испытывая невыразимое счастье.

Ночь вернулась. Я заснул. И словно пробудился: Господь был здесь. И говорил со мной.
- В центре отсутствия отдыхал мой дух. Вечность – небытие, вечность – дух. Святой дух парил над безграничным небытием. Небытие и дух были неразличимы.
Симон, не верь тем, кто в заблуждении повторяют, что в начале всего лежит случайность. В истоках дух, а не случайность. Дух, который всегда отрицает, отрицает и небытие. Рожденная божественным духом, невероятная идея переполняет бесконечность. И какова эта идея? Всё и ничто могут быть разделены.
А разделить их можно только отрицанием небытия. В истоках вселенной лежит отрицание, отбрасывание, отказ, разрыв. Борьба Бога против Люцифера и восставших ангелов и есть образ этого разрыва. Работа отрицания воздействует на небытие, а потом с силой обрушивается на всю историю мира. В этом и есть жертва. Дух отрицает самого себя. Он ставит себя в опасное положение. Он идет на риск существования. Он – отсутствие и небытие: он станет присутствием и всем. Я посылаю вам Авраама и Моисея. Я вам посылаю Сократа. Я посылаю вам своего Сына. Я посылаю вам Пророка. Возникает насилие. Авраам предлагает зарезать собственного сына. Кавалерия фараона преследует евреев Моисея, желая их истребить, но сама унесена водами Красного моря. Сократа приговорят к смерти. Моего Сына распнут на кресте. Иерусалим будет разрушен. Али и Хусейн, зять и внук Пророка, будут убиты. Бушуют священные войны. Еще до истоков зло уже появилось. Оно вместе с духом участвуют в небытие исходного небытия. И в раскрытии нового мира, который будет отдан мысли, и зло окажется словно в собственном доме. Люди никогда не переставали вопрошать себя о зле. Богу необходимо зло, потому что оно позволяет извлечь мир из бесконечного небытия.
Вокруг меня плясали горы. Пели солнца. Жестокие ангелы управляли полетом звезд.
- Прости меня, Господи. Я застрял на Сотворении мира, на разделении тверди и вод, на звездном небосводе, на Адаме и Еве и на их враждующих сыновьях. Я не понимаю ничего из того, о чем ты мне говоришь.
- Я могу, если предпочитаешь, излагать в виде мифа. Бог скучал в своем одиночестве и в своей стерильной вечности. Бесконечность показалась ему пустой. Он желал подарить своим бесполезным могуществу и славе нечто, достойное его самого. Он извлек мир из небытия и одарил человека, своего самого законченного творения, способностью выбирать между добром и злом. Эта басня равноценная другой такой же басне.
Сотни и сотни, тысячи различных мифов, всегда подобных друг другу, создавались обо мне, кого никто не знает, о моих тайных замыслах и началах мира. Для одних мир вышел из гигантского яйца, для других он покоится на пирамиде из черепах. Любой может рассказывать, что угодно.
Я дал людям мысль, чтобы они могли, по своей воле, обожать или отрицать меня. Чтобы они бесконечно находились в поиске и никогда не могли бы открыть тайну Бога, укрывшегося за громадными пространствами и долгим временем. Я запутал все следы.
- Ты преуспел, - сказал я. – Невозможно ничего доказать ни в том, ни в другом случае.
- Действительно, невозможно. Несмотря на массу усилий тех и других. Наука восходит к первым секундам вселенной за пятнадцать миллиардов лет до тебя. Она царит в твоем мире и над тобой и сообщает тебе почти всё о «как»? Она ни на сантиметр не приблизилась к открытию «почему»? В этой области она не продвинулась ни на шаг и не продвинется никогда. Потому что это ее не касается. Бог суть явление иного порядка, чем наука и гений человека.
Ты не веришь ни тем, кто уверяет тебя, что мир был создан несколько тысячелетий назад стариканом с белой бородой, ни тем, кто громогласно утверждает, что вселенная создалась сама собой из-за слепой игры невероятных встреч и таинственных сил. Ни басни одних, ни доктрина других. Ни мифология для отсталых детишек, ни теории, которые с яростью разрушаются в попытках выявить истину, каковую, по ее природе, они не в силах достичь. Под тем или иным названием ты будешь верить в дух, который является источником всего. Ты будешь верить в Бога, скрытого и всемогущего, мудрого и отсутствующего.
Ваше всё выходит из небытия, и оно не было (почти) ничто. Оно еще было почти ничто и уже почти всем. Оно было миллиардной миллиардной острия иглы. Его температура поднималась на миллиарды и миллиарды градусов, а его масса превосходила всё, что ты можешь вообразить. Чудо, по крайней мере, столь же немыслимое, как и отрицание небытия: на этом острии иглы спала, уже присутствующая, еще отсутствующая, вся будущая вселенная. И вся история людей, столь же ничтожная и столь же огромная по отношению к вселенной, как и острие иглы по отношению к бесконечному небытию.
Ядро приоткрылось. Частицы, волокна, мельчайшие палочки, неощутимые мембраны, вибрируя, покидали его, превращаясь в вихри красок и форм, разбегавшихся к границам неба, которое раздвигало свое пространство и свое время. Это было кипение газов, жидкостей, материи в поисках будущего. Рождались галактики. Звезды готовились вращаться вокруг своей оси и вокруг друг друга, оставляя позади себя светящиеся следы и песни сирен.
Бог укрылся в своей тени. Я видел колыбель, которая росла на глазах: это была наша первая одна миллиардная секунды. Над колыбелью склонялись три феи, две из которых были добрыми, а третья злою. Злая фея была вооружена косой, которой она размахивала во все стороны. Из двух добрых одна была чистой простушкой. Она сияла несравненным блеском. Она притягивала все взоры. Ее очарование и грация вели за ней души и сердца. Вторая была множественной, очень светлой, таинственной, всемогущей. Трех фей звали зло, красота и числа.
- Симон, - Господь говорил о небытии и обо всём, - вселенная, которая исторглась из моего духа и острия иглы, будет невероятной и прекрасной. Для вас она будет безбрежно обширной. А для меня крохотной. Всё в ней будет новым, ибо она вышла из небытия, которое только и вечно, как и я. Многие до тебя будут верить, что вселенная бесконечна. И многие после тебя будут верить, что она бесконечна. Она не бесконечна. Ни в пространстве, ни во времени. Бесконечны только небытие и я. Но она будет столь велика, что по мерке моих творений она будет казаться почти бесконечной. Она будет достаточно большой, чтобы вы никогда не смогли добраться до истоков, о которых я только что говорил. Тебе. И только тебе.
Всё могло бы произойти, словно я никогда не существовал. И в жалком смысле, который вы придаете этому слову, я никогда не существовал и не существую. Я есть. И этого достаточно. И я позволяю существовать, я заставляю распускаться цветком небытие, я позволяю выйти из меня всему, что существует в ваших глазах: ваше всё и всё, что его составляет.
Загремели звуки. В них смешивались красота и тайна. Это была музыка сфер. Я в восхищении слушал ее. Она увлекала за собой вселенную. Она обращалась в хоры, которые возносились под сводами монастырей, в кантаты, в симфонии, в оперы, в концерты, в вальс, в танго, в джаз, в би-боп, в рэп, в сарабанду. Ее пронизывали яркие краски: красные и голубые вспышки, потоки зеленого, фиолетового и оранжевого. Появлялись и тут же исчезали монументальные формы: гигантские  круги, квадраты, треугольники, пирамиды и храмы.
- Сила по моему подобию, полная света и тени, царит надо всем от моего имени. Это – числа. Всё, что рождается на острие иглы, где покоится всё, что будет жить, есть математика. Люди в своей гордыне задумают изобрести бесподобную блистательность математики, которая объясняет мир. Они ничего не изобрели: они открыли математику. Числа в сердце вещей и их организации. И это еще мало сказано. Они принадлежат духу, они являются связующим звеном между небытием и всем. Они предшествуют вашему миру, они его пружина и его матрица. Они записаны в небосводе идей.
Кое-кто из тебе подобных будет утверждать, что создатель всего сводится к уравнению. Конечно, бред. Но в нем отдана справедливость структуре вселенной и инструменту, которым я воспользовался, чтобы позволить ей существовать. Числа суть цифра Бога.
Бог укрывается в математике. Дух воплощен в числах. Я – Вечность. Я – бесконечность. Я – единица. Всё, что больше единицы, бесконечно меньше единицы. Вслушайся в песнь мира: она воспевает славу единицы. Но я также множественность настолько же, как и единица. Также как время есть подвижный образ неподвижной вечности, так и последовательность чисел создает далекий и нечеткий образ бесконечности. В вашем конечном мире, последовательности чисел нет конца, всегда возможно добавить одну цифру. Вы никогда не достигнете истины, но вы не перестанете вращаться вокруг ее света и ее тени. Вы никогда не достигнете бесконечности, но у вас есть идея не бесконечности, являющейся лишь этапом на пути к бесконечности и могущей, в сущности, дать вам ее образ, до головокружения несовершенный.
Я очень любил числа, в которые вложил свою веру и немного своего могущества. Я любил двойку. И тройку. И семерку. И двенадцать. Я любил и все остальные числа. Потому что число весьма приближенно напоминает прыжок от нуля к единице. Но в переходе от единицы к двойке, от Адама к Еве, от первого человека к первой паре, которая внезапно удвоила мир и позволила ему идти вперед, сверкает и мое величие. А там где два, там и три. Долгое время у вас именно так появлялись дети, чтобы принять эстафету у мертвых и продолжать род человеческий. А в сердце Троицы с той же необходимостью Отец и Сын объединены с Духом Святым.
Я любил цифры, которые, будучи выгравированы на роге или выбиты в камне, служили вначале для жатвы, для откорма скота, для религиозных церемоний, четные и нечетные числа, которые вводят в математику нечто похожее на разницу между полами, простые числа, которые возносят свою бунтовскую песнь и тайный закон которых вы постигаете с таким трудом, иррациональные числа, воображаемые числа.
Я любил нуль, который возвращает к исходному небытию и который способен, как и оно, сменить отсутствие на присутствие и помочь извлечь бесконечные сокровища из своей стерильной окружности, словно кроликов света из цилиндра мрака.
Я слушал Бога бесконечности и чисел. Размеры, расстояния, интервалы, отношения кружились вокруг меня. Мир сотворен из сил с непроизносимыми названиями, которые передаются расчетами. Всё едино и множественно, всё очень просто и неправдоподобно сложно. Нуль в полосатых красно-синих штанишках показывал мне язык и насмехался надо мной.
- Зло и числа, - говорил вдруг ставший далеким и глухим голос, - будут источником того, что вы назовете всем, а это всё останется лишь песчинкой в обширности небытия. Чтобы придать вселенной скорость и цвет, нужно кое-что еще, что будет иметь с ними тонкие и скрытые связи, а именно наличие красоты.
Вы будете страдать: зло распространится и будет властвовать почти наравне со мной. Мало сказать, что числа покоряются закону – они и есть закон. Более легкая и более великая, таинственная и изменчивая, враждебная любому определению, красота станет моей маркой в самых различных формах вплоть до противоречия моего присутствия в моем отсутствии. Вселенная будет прекрасной, галактики будут прекрасными, ваша Земля, ваши моря, ваши горы, ваши долины, ваши реки будут прекрасны. Дубы, оливы, кипарисы, лоза, пантеры и форели, жирафы и дельфины, акулы будут прекрасны. Ваши тела, ваши слова, ваш голос, ваши руки воспроизведут то, что увидят ваши глаза, используя такие инструменты, как ваш талант и ваш гений, и вы тоже создадите красоту, которая будет соперничать с созданной мною и которая возвысит вас до меня.
- До тебя, Господи?
- Настолько близко, как возможно. Красота будет воплощаться в разных формах, часто противоположных друг другу. Она обратится против себя самой, смешавшись с уродством и отчаянием, как я обернулся против себя, чтобы извлечь всё из ничто и объединившись со злом. И красота станет кличем, возносящемся к моему отсутствию.
Я онемел до одурения. Я вдруг подумал, что неплохо бы появиться наследнику Моисея.
- Я возношу клич к тебе, Господи, - пробормотал я.
- Симон, - произнес Бог, - не бери на себя сию заботу. Это не твое дело. Вспомни, что я выбрал тебя, чтобы объяснить тебе порядок вещей, ибо ты не просто кто-то.
- Меньше, чем ничто, - с усилием возразил я.
- Меньше, чем ничто, - подтвердил он. – Ты был таким. Таким ты остаешься. Главное не нервничай. Мир, такой маленький, все же огромен. По крайней мере, для вас. Мне надо поведать тебе еще немало, но в тайне. Отдохни несколько дней. Постарайся выспаться без меня. Сон тоже дар Бога. Вопросы?
- Эээ… - промычал я.
Пока я сочинял вопрос, который довольно точно передавал мои ощущения и в котором я ощущал свою полноту, один вопрос, который я прочел где-то и который мне понравился, медленно всплыл в моем мозгу.
- Господи, - довольно громко возопил я, - почему есть что-то, а не ничто?
Наступило долгое молчание.
Потом раздался голос:
- Чтобы восток и запад, и юг, и север, чтобы громадное и мельчайшее, восхитительное и ужасное, начало и конец, и всё сущее восхваляли славу Богу.
Чтобы я мог укрываться позади созданного мною, чтобы ты мог отрицать меня и чтобы ты мог искать меня позади моего творения.
Чтобы немного красоты рождалось из зла и чисел.

СОН, НАЗЫВАЕМЫЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ
Бог исчез. Я даже не мог себе сказать, что мне всё приснилось. Быть может, мне приснилось, что мне снится? Чтобы убедить себя в реальности сновидения, я с растущей нервозностью перечитывал заметки в своей записной книжке и листал страницы увеличивающейся в объеме тетради. Я видел отсутствия, которые меня смущали: невнятная боль темных ночей, белизну ангела Уриеля, темное светящееся облако, из которого исходил голос Всевышнего.  Я всё еще слышал этот голос. Он впечатался в мое сердце. Но теперь он молчал. Приключение уже закончилось. Оно, несомненно, не имело смысла. Оно, быть может, никогда не существовало.
.Я проводил долгие дни в своей трехкомнатной квартире на Бютт-Шомон. Я много пил. Красное и белое – я всегда любил хорошее вино. Я всегда любил пиво. Я начал пить всерьез в начале своих ужасающих снов. Алкоголь, несколько косариков, а изредка и более жесткие стимуляторы помогали мне переносить молчание Господа. С кривой усмешкой и с примесью горечи я говорил себе, что миссия архангела, быть может, состояла в том, чтобы превратить меня в безработного, пьяницу и наркомана. И потом в одну из ночей Господь вновь заговорил со мной.
Окружение изменилось. Более не было пустыни, облака, тени, наполненной светом и неопалимой купины, из которой исходил голос. Оно более походило на клинику, лабораторию, исследовательское бюро, помещение банка данных. Всё было белым. Повсюду машины. «Новые времена» Чарли, электронная версия, покрытая известкой. А перед регистраторами, консолями и экранами суетящаяся толпа созданий в белом неопределенного пола, стройных, с неразличимыми чертами, с длинными волнистыми кудрями.
Чуть в стороне от суеты, царящей у компьютеров и калькуляторов, в какой-то округленной и обитой атласом кабинке, висящей в воздухе, словно ложа или театральный балкон стоял я, ряженый в белое, с гвоздикой в петлице, с канотье  в руке. Я поднял глаза. Царственный и негромкий голос исходил из громкоговорителя, спрятанного в потолке, и, похоже, обращался только ко мне. Я сразу узнал его.
- Симон, - спросил он, - что такое вечность?
- Когда я был ребенком, - ответил я, - мадам Призм, наша учительница, пытаясь объяснить нам идею вечности, предложила образ птицы, которая раз в сто лет касается крылом земного шара. Вечностью было время, которое потребуется, чтобы истереть в прах планету.
- Довольно глупо! – сказал голос. – Абсурд никогда не сможет объяснить бесконечность. И никогда длительность, сколь долгой она бы не была, не может быть идентифицирована с вечностью. Симон, надо всё менять. Ты должен мыслить иначе. Вечность не есть бесконечное время: это – отсутствие времени.
Вечность легко представляется вами, как немыслимая химера, а ведь время принадлежит самой простой и очевидной реальности. И снова противоположная точность является истинной.
Нет ничего проще вечности. В окружении священного ужаса, который относится ко всему, что касается меня, вам всем без исключения  предложен повседневный образ: это – смерть. Помнишь, полагаю, что ничто и всё в начале были едины? И вечное, небытие и я, всегда составляют единое целое?
- Господи, - прошептал я, - я припоминаю.
Я ничего не мог с собой поделать: в этой асептической среде высокотехнологичного предприятия, с канотье в руке, я дрожал, как осиновый лист.
- Так вот, мертвые покидают время, они возвращаются в небытие, они бросаются в мое лоно, они вступают в вечность. Они возвращаются в царство без границ и без царей, где небытие есть дух, с которым они расстались в момент рождения, чтобы вступить во время.
- Идентично ли царство мертвых, - с усилием и, клацая зубами, спросил я, - царству тех, кто еще не родился и кто никогда не родится?
- Наконец хороший вопрос. Есть разница между этими двумя царствами: те, кто умер, уже жили. Они прошли через время. Испытав счастье. Ощутив катастрофы. Узнав разнообразие и неуверенность. Вечность неподвижна и бесконечна. Она – сама простота. Со своим постоянным приливом, со своим прошлым и будущим, со своей необратимой стрелой время множественно, подвижно по определению, бесконечно раздроблено. Постоянный сообщник зла, которое заключено в нем, время есть образ и символ сложности вселенной.
Я был бы поражен, что вы не проводите всё время, вопрошая себя о его тайне, если бы сам не организовал это. По своей милости я позволил людям, так гордящимся своей мыслью, обратить ее на другие цели, уведя от той, что должна была занимать его постоянно. Вам следовало обратить пристальное внимание на бесформенную форму в виде безбрежной и безводной реки, в которую вы погружены с рождения до смерти и которая без устали несет вас. Вы называете это временем, и его столь наглядное отсутствие есть признак моего могущества. 
Те же учителя, которые говорили тебе о вечности, о Земле и дебильной птице, касающейся ее своим крылом, оглушали тебя пресловутой формулировкой: мудрец – тот, кто ничему не удивляется. И вновь жестокое заблуждение! Мудрец – и ученый – тот, кто удивляется всему. И, прежде всего, очевидности. Нет ничего более обманчивого, чем столь лживая очевидность времени.
Симон, что такое время?
- Господи, полагаю, как и все остальные, что время вещь привычная. Но если ты задаешь мне вопрос, я начинаю путаться и не знаю ответа.
Он словно не слышал меня.
- Время вместе с пространством, а последнее есть деградировавшее время, есть тот самый камень, из которого я сконструировал вселенную. Ты еще помнишь исходные данные задачи?
- Отделить всё от ничто! – воскликнул я.
- Отделить всё от ничто. В исходном небытии всё было задано заранее вместе с остальным. Всё было просто, поскольку ничего не было. Проектом духа было, что кое-что есть. Что делать? Лозунг: различать и объединять.
Надо было извлечь присутствие из отсутствия, а новое из небытия. И чтобы присутствие и новое не разлетелись во все стороны.  Различать и объединять. Немыслимые в бесконечности, тем более неприемлемые в небытии, как для вас вечность, пространство и время предназначены для различения явлений и их объединения.
Пространство их различает и объединяет по одновременности сосуществования. Время их различает и объединяет по последовательности. С точки зрения вечного небытия и то, и другое являются изобретениями и радикально новыми вещами. И случайность здесь не при чем.
Материя, жизнь, мысль, история, которые, как мы видим, развиваются по очереди и выходят одно из другого, и позволют вам утверждать с большей или меньшей достоверностью, что они являются игрой случая и необходимости. Но откуда пришло пространство? А тем более время? Откуда оно появилось? Кто осмелится утверждать, что существование времени не ставит проблемы и что его следует воспринимать, не задавая себе вопросов? Кто осмелится утверждать, что оно тоже могло быть плодом случайности и необходимости? Время – есть фабричная марка, нанесенная моими заботами на всё, что я извлек из ничто.
- Господи, должен ли я понимать, что пространство и время лежат в истоках вселенной?
- Конечно, нет. Истоком вселенной, как ты уже знаешь, является дух, который ты можешь назвать энергией. Столь полные огня и гения пространство и время не могут ничего создать сами по себе. Они являются рамками, которые установил себе дух, чтобы вдохнуть жизнь во всё, из которого выйдут одно за другим материя, жизнь, мысль. И только мысль людей одна будет в состоянии понять, вернее попытаться понять великолепие переплетенных пространства и времени.
Пространство было находкой. Ничто в небытии не могло его предсказать, более того, даже надеяться на его появление. Звезды, земля и море, горы, долины, пустыни и леса, существа в их разнообразии, вещи и живые создания будут располагаться по соседству друг с другом. И это не сольется в безумный хаос, потому что пространство, которое их объединяет, является одновременно пространством, которое их различает. Безусловно, пространство имеет математическую основу. У него будут три видимых измерения для удобства измерения и геометрия, которая будет развиваться внутри него со всей строгостью, привязанной к числам, их расчетам и отношениям. И чтобы у этого взрослого и простенького мальчугана осталось немного тайны, в нем будет тщательно спрятано с десяток измерений, которые будет со сдержанностью и стыдливостью приоткрываться развивающейся науке.
Пространство и время, это – два моих ребенка, составляющие одно целое, неразделимые близнецы, и я возлюбил их одной любовью. Рядом со своим живым и блестящим братцем, пространство, мне это хорошо ведомо, выглядит кротким и безопасным увальнем. Чуть-чуть глуповатым. Вы, люди, без малейшего сомнения, наступаете ему на ноги. Пространство станет одной из форм вашего могущества. Но время, ах! Время будет формой вашего бессилия, ибо оно несет мое клеймо, ибо оно есть беглое отражение моей вечности.
Ты уже давно понял, что есть два всё: исходное, вечное, бесконечное всё, которое воедино объединено с небытием, и есть ваше всё, временное и конечное, которое вышло из этого небытия и которое вы называете вселенной. Говорить о вселенной, это, прежде всего, говорить о времени. Ты, твоя жизнь, твоя среда, твоя планета, твоя галактика и прочие галактики ничто без времени. Время – душа вселенной. И оно неотделимо от нее.
- Господи, - рискнул я перебить его, - ты только что мне говорил, что время ничего не создает…
- Истинная правда, Оно ничего не создает. Но оно преобразует всё: оно развивает всё сущее. Оно не сеет, оно растит урожай. Кто создает? Я. И в некоторой мере, в ничтожном качестве ты. Ты изобретаешь системы, ты создаешь оперы и кантаты, ты даешь жизнь персонажам произведений, ты представляешь придуманные сцены, ты пишешь книги. Но создал всё я. Я создал острие иглы и доверил его времени, чтобы оно меняло это острие в истории и во вселенной. Вселенная есть не что иное, как первая миллиардная секунды, унесенная временем. Вселенная есть дух, обработанный духом.
Даже слепым видно, что время есть дух. Пространство ты видишь, измеряешь его, можешь его коснуться в виде земли и воды, ты пересекаешь его в разных направлениях, ты приходишь и уходишь, возвращаешься, колесишь по нему, и оно всегда здесь. Даже при том, что оно увеличивается и расширяется, в нем есть что-то успокоительное. Оно земное с глиной на твоих башмаках. Оно – хороший парень, оно вызывает доверие. Оно могло бы стать другом. Доказательство – вы путешествуете. Но никто не знает, что такое время. У него нет ни размера, ни формы, ни запаха, ни вкуса. Оно скрыто и тайно. Оно всегда присутствует, как и пространство, но его так и нет. Оно всегда в иных местах. Оно похоже на нарушителя закона. Как мысль и дух, оно неощутимо и опасно.
Кто-нибудь задумывался о том, что время связано с вашей мыслью. Время текло еще до вашего появления. Именно во времени формируется материя, Солнце встает в ряд с другими звездами, а Земля готовится принять жизнь. Истина в том, что ваша мысль поддерживает со временем такие тесные связи, что время пропитывает мысль, а мысль пропитывает время.
Мысль человека независима от пространства. И мысль властвует над пространством. А время, напротив, уносит чувства, страсти, мечты и мысль. Со временем страсти меняются, мечты подвластны времени и даже мысль, несмотря на свое высокомерие, развивается только во времени. И напротив, как бы в отместку, мысль овладевает временем. Она разрабатывает календари, которые не совпадают друг с другом, она назначает сроки, она силой проскальзывает в регулируемую звездами череду суток, месяцев, времен года, годов и изобретает произвольные категории секунд, минут, часов, недель, веков, тысячелетий и геологических эр. И высматривает в бурном течении времени три отдельно различимых персоны.
Я нахмурился.
- Три персоны?.. – переспросил я.
- Прошлое, настоящее, будущее.
Что такое настоящее? Где это настоящее?
- Настоящее? – задумался я. – Это – сейчас.
- Вот. Настоящее, это – сейчас. Удовлетворимся пока этим приближенным ответом. Где прошлое?
- Эээ… - снова замычал я. – Прошлое, это – вчера, позавчера и еще перед ними.
- А где будущее?
- Это – завтра, - сказал я.
- Если настоящее, это сейчас, то можем ли мы сказать, что прошлое позади тебя, а будущее впереди?
- Конечно! – воскликнул я. – Именно так! Прошлое позади, а будущее впереди.
- Всё же любопытно, что столь текучее, столь абстрактное, почти несуществующее время внезапно превращается в нечто, что впереди и сзади. Ведь время, с одной стороны, присутствует – надо встать в 7 или в 6.30, быть на работе в 8, позавтракать в час, вернуться на работу в… и т. д. А с другой стороны, отсутствует, ибо надо пройти через пространство, чтобы передать его движение: тень указателя на солнечных часах, истечение песка в часах песочных, воды в клепсидре, бег стрелки в курантах или на часах… Ничего удивительного в том, чтобы отыскать прошлое позади себя, а будущее впереди. Но естественно и то, и другое находятся в ином месте.
- Где же? – спросил я.
- В разуме, конечно. А где им быть еще? И там они находится в состоянии, трудном не только для описания, но и для воображения…
Вернемся к настоящему, столь простому, столь удобному, без всяких видимых осложнений, с ярким статусом. В чем вы живете?
- В настоящем! – воскликнул я.
Я принялся плясать вокруг упавшего с неба настоящего: это была прекрасная молодая женщина, протягивавшая мне руки. Она улыбалась, я бросился к ней. И каждый раз, когда я был готов заключить ее в объятия, она делала шаг в сторону и ускользала от меня. А когда я в разочаровании отходил от нее, она призывала меня рукой.
- Вы не перестаете жить в настоящем. Вы не можете говорить, вспоминать о своем прошлом или предвидеть свое будущее в вашем настоящем. По крайней мере, по вашей мерке, самым близким к вечности является не продолжительность, а настоящий миг. От колыбели до могилы вы никогда не покидаете этой хрупкой вечности. Но, будучи адской и тонкой, машина так удачно собрана, что, оставаясь постоянно в настоящем, вы не в состоянии ухватить этот миг и остаться в нем. Вы можете кричать настоящему мигу: «Остановись мгновение! Ты прекрасно!», никому никогда не удастся ухватить и остановить его. Помнишь, какое временное определение ты предложил для настоящего?
- Кажется, я сказал: настоящее, это – сейчас.
- Стоило тебе произнести слово «сейчас», как твое слово и миг, к которому оно относилось, ухнули в ночь прошлого. Бесполезно пытаться опередить слово. Ты щелкнул пальцами? Конец. Уже прошло. Ты свистнул. Конец. Уже прошло. Сколь краткой не была бы продолжительность для спасения от кораблекрушения, невозможно бороться с бурным потоком и удержать, хотя бы на тысячную секунды, голову на поверхности. Тонкое, хилое, постоянно атакуемое, по природе отданное на произвол могучих соседей, ваше вечное настоящее зажато между будущим, которое питает его, и прошлым, которое тут же отбирает его пищу. Ах, как оно хрупко это настоящее меж двух непомерно огромных и равно угрожающих масс будущего и прошлого!
- Угрожающих?..
- Будущее угрожает, потому что вы его не знаете, но оно придет. А неведомое всегда вызывает опасение. А прошлое жестоко, потому что вы его знали, и оно вас покинуло навсегда. Всё отчаяние мира заключено в этом слове: «навсегда».
По обе стороны вашего столь хрупкого настоящего расположились прошлое и будущее, чудовищные пожиратели времени. Одно, будущее, нетерпеливо рвется в настоящее. Второе, прошлое, нетерпеливо пожирает это самое настоящее. Стоит будущему превратиться в настоящее, как его пожирает прошлое: ваше пресловутое настоящее обозначает лишь узенькую полоску, песчинку, волосок без всякой толщины, который отделяет прошлое от настоящего. Более того, можно утверждать, что настоящее не существует.
- Не существует!
- Единственное, что может существовать, и не существует. Есть только оно, но оно ничто. Вы проводите всю свою жизнь в чем-то, что не существует и что вы называете настоящим.
Смешение небытия и всего до творения могло показаться тебе странным и трудным для понимания. А то, что происходит каждый миг в банальности твоей повседневной жизни и что, беспрестанно повторяющимся чудом, как бы идет само собой, тем более невероятно. Вы не замечаете невероятности. Вас даже не посещает сомнение. Время для вас столь же привычно, как ваше тело, язык, на котором вы говорите, или воздух, которым вы дышите. Для пришедшего извне разума, не знающего вашей вселенной, механизм времени показался бы невозможным.
Я – скрытый Бог. Сверкающий след реальности духа оставлен мною во времени. Поскольку люди живут во времени, они погружены в мою тайну. У них нет ключей, но, по крайней мере, они знают – если только не зажмуривают глаза, - что их жизнь есть загадка, ответ на которую им надо постоянно искать.
Они искали этот ответ и будут искать всё то время, из которого соткана вселенная. Они не нашли ответа. И не найдут. Мыслить о мире – задача бесконечная. Думать о времени – попытка вычерпать неистощимый источник. Ибо время есть ткань вселенной.
В начале вашего всего, когда время вышло из первичного взрыва, прошлое не существует. Есть только будущее. История начинается с воспоминания, она начинается с обещания. Вспоминать не о чем, есть только надежда. Первая категория исторического сознания вовсе не воспоминание, а объявление, ожидание, надежда. По мере того, как время проходит, а вселенная развивается из острия иглы, гигантское будущее сдувается, обещание превращается в воспоминание, а прошлое раздувается. Вселенная есть машина для создания прошлого.
В начале будущее есть всё, а прошлое ничего. В конце не будет будущего, а прошлое станет всем. История не что иное, как борьба будущего с прошлым вокруг постоянно присутствующего и всегда отсутствующего настоящего. В явной и бесконечной войне будущее движется, как главенствующая держава, постоянно одерживающая верх с помощью своих обновляющихся и, похоже, неистощимых ресурсов над отступающим прошлым, которое не умеет ничего, как становиться воспоминанием. Но победителем, в конце концов, будет прошлое, опирающееся на смерть. Наступит день или ночь, когда истощенное осадой и лишившееся сил будущее сдатся со всем своим оружием и обозом на милость прошлого-триумфатора. И ваше всё будет всего лишь своим собственным прошлым.
Симон, я мог бы часами говорить тебе о моем любимом детище времени. Я любил дни и ночи, звезды в небе, смену времен года, свет и воду, о которых я тебе еще буду говорить. Но больше всего я любил время. Я удивляюсь на самого себя, как мне удалось изобрести столь неправдоподобную очевидность.
Тебе надо знать, всё, что вам кажется само собой разумеющимся, как, прежде всего, время и масса прочих вещей, создано декретом Вечного и могло бы не быть. Нет никаких очевидностей: есть моя воля. Она скрыта, как и я сам. Я прячусь за громадными пространствами, за огромными сроками. Моя воля прячется за инструментами, которые я создал для себя, чтобы воздействовать на всё. Она выражается через случайность и необходимость.
Самое интересное в необходимости, это - бесконечная цепочка следствий и причин, это – смирительная рубашка, надетая на природу, чтобы заставить ее подчиняться, поскольку она не необходима. Необходимости в необходимости нет. Необходимость, о которой вы постоянно вещаете и которую вы без устали противопоставляете мне, произвольна от начала до конца. Она властвует, потому что так захотел я. Она, как и время, могла бы и не быть.
В вашем математическом мире она подчиняется числам, записанным в небе. Она выражает ту же строгость, она подчиняется тем же законам. Она делает вселенную логичной, предсказуемой и жизненной. Неуклюжая, чуть грубоватая, до устали банальная, менее интересная и не столь тонкая, как время, необходимость в вашем преходящем и подвижном мире является верным слугой моей неподвижной вечности. Она мой помощник и мой поверенный в делах.
В прорехи необходимости пробирается случайность: черепица, падающая на тебя, непредвиденные встречи, неожиданное, невероятное. Случайность, которая оставляет тебя с открытым от удивления ртом и которая, как до рвоты повторяли, что она лежит на перекрестии – почему здесь? почему теперь? – двух последовательностей необходимости есть выражение моего сострадания и моего нетерпения. Необходимость, это – я, облеченный в форму, чтобы заставить уважать закон. Случайность, тоже я, когда я обряжаюсь бродягой, чтобы обойти его.
Быть может, я сболтнул лишнее… чтобы ты понял главное: ваша реальность всего лишь сон Бога. Она – островок в сердце небытия, скобка в моей вечности. Всё, что вышло из небытия, вернется в небытие, всё, что родилось во времени, вернется в вечность. Побеждает вечность. А триумфатор – смерть.
Я уже давно выронил свое канотье. Гвоздика в моей петлице завяла. Я страдал. Я задыхался от рыданий.
- Не плачь, - сказал мне Господь. – Даже Бог страдает от мира, даже Вечный восхищен временем. Вы – ничто, но ваше всё изменило бесконечность. Перестань думать о себе. Думай о вечности. Она никогда не будет такой же после прохождения времени.
Голос умолк. Декорации исчезли. Белизна стерлась. Темную ночь сотрясала музыка безмолвия. Я остался один в своем сне. Подавленный страданием, провалившийся в печаль, я до слез смеялся перед лицом вечности.

О СВЕТЕ И ЖИЗНИ
Отныне Бог говорил со мной каждую ночь. Волнения утихли. Тоска ушла. Хозяин был здесь. И другой очевидности не существовало. Всё становилось ясным и простым.
Я шел по лесу. Громадные деревья устремляли к небу свою темнеющую листву. Землю укрывали мхи, на которых росли колючие растения и вереск. Царила тишина, едва нарушаемая щебетанием птиц и моими шагами. Я мог бы испугаться, не прими меня в свои объятия Господь: сквозь переплетение веток я слышал его голос.
- Симон, многие скажут тебе, что человека могло бы и не быть. Не верь им. Всё из того, что было, не могло не быть. Всё, что существует, существует из необходимости. Всё, что существует, уже существовало в состоянии возможного в момент исходной вспышки. Всё. Небо и Земля, галактики, динозавры и их смерть, завоевания Александра и твой сегодняшний ночной сон. То, что не состоялось, не имеет существования и не могло иметь оного, но всё, что выживает, существовало и будет существовать всегда.
Я шел. В небе неслись тяжелые тучи. Вдали мелькали кролик, тигр, птеродактиль, слон. Я слушал голос Господа, который вплетался в музыку сухих веток и листьев, потрескивающих под моими ногами.
- Вы видите приход событий и вещей по мере их появления во времени. Каждый из вас – современник крохотной частицы всего. На взгляд Вечного, всё происходит одновременно, всё разворачивается разом, всё присутствует всегда. Я творю мир, разговаривая с тобой, пока ты идешь по лесу в своем сне, Страшный Суд уже идет. Конец заложен в начале.
Не сомневайся - мир был создан ради появления жизни и рождения людей. Но не верь тому, что люди есть финальная цель вселенная. Они – просто одно из состояний, которого не могло не быть в развитии всего. Они, как и всё, преходящи. Они – ничто или почти ничто, потому что я всё и даже больше чем всё. Но они неизбежны, как Солнце и Луна, как пространство и время, как деревья и лес. Они – цвет этой преходящей жизни, которая является тайной в тайне.
Жизнь – второй старт после старта вселенной. С точки зрения вашей науки, этот второй старт столь же направдоподобен, как и разделение небытия и всего, которому вы дали – что за идея! – странное название «большого взрыва». Все ваши ученые хоть раз нашли согласие по одному пункту: шансы появления жизни из материи близки к нулю. Но вместо того, чтобы сделать заключение о моей воле и моем всемогуществе, большинство из них предпочли предположить, что всё могло пройти рядом с человеком и развиваться без его участия. И сделали заключение, что человек во вселенной есть случайность.
Начало жизни столь же поразительно, как и начало вселенной, потому что в обоих случаях появилось нечто абсолютно новое. В первый раз из ничего. Во второй раз из материи. Переход от небытия к чему-то, очевидно, вряд ли ты сомневаешься в этом, более поразителен, чем переход от чего-то к чему-то. Чуть меньше десятка миллиардов ваших лет после острия иглы, законы природы установились уже с такой твердостью, что не оставалось ничего иного, как позволить им действовать. И в этом узком поле благоприятных обстоятельств и невероятных возможностей, которое вы называете случайностью, я позволил им работать, я заставил их работать.
Это – автономия, совмещенная с возможностью воспроизводства. Десять миллиардов лет вселенная не оставалась неподвижной – движение царит в ней с самого начала, пользуясь временем, чтобы нестись сквозь пространство, - но она инертна, механистична, однозначна, неспособна на изобретение. За четыре или пять миллиардов лет до вас, я придал ей радикально новое направление. Нет разрыва между материей и жизнью: есть непрерывность. Жизнь, это – оживленная материя. Между камнем, растением, животным и человеком протянута беспрерывная нить. Все существа живут одно в другом. Всё есть беспрерывный поток. Любое животное – более или менее человек, любой минерал – более или менее растение, любое растение – более или менее животное. И есть лишь один индивидуум, это – всё. Рождение, жизнь и смерть всего лишь смена формы.
Дабы позволить тебе быть здесь, я готовил почву миллионы и миллиарды лет. Ты нуждался в пространстве и времени, тебе было нужно движение, притяжение, Солнце и Луна. Ты нуждался во всем до самых мельчайших деталей, и я создал всё со всеми деталями. Я мог бы рассказать тебе об огромности вселенной, с которой ты связан, о каждой его грани, о всех таинственных и слаженных законах, без которых тебя бы не было. Кем бы ты был без случайности и необходимости, без будущего и прошлого, без гравитации, без запахов и звуков? Кем бы ты был без красок? Кем бы ты был без света?
Я сотворил свет. Когда тебя еще не было, когда еще не было человека, за миллиарды лет до динозавров, которые исчезли за миллионы лет до тебя, свет уже был. Свет! Быть может – наряду со временем, - это одно из моих лучших творений. Я даже не говорю о красках, о голубом небе, которое краснеет на закате, ни о перьях павлина и какаду, ни о дорогой мне божьей коровке, ни о крыльях бабочки, ни о полосах зебры, ни о пятнах гепарда. Я говорю о свете, который освещает вселенную.
Свет, как и время, сама простота для вас. Деревенские идиоты, нотариусы, светские женщины, рэперы, дикторы радио и телевидения с самого рождения знают – или считают, что знают, - что такое столь сложное время, что такое слишком темный свет. Можешь ли себе представить, чем было время до тебя, до людей, до жизни? И чем был свет до того, как появились глаза, чтобы видеть его?
Жизнь, человек, мысль вцепились во вселенную с такой силой, что отныне она существует лишь через них. А она существовала до них. Чем было время, когда оно шло для никого? Когда Солнце и Луна еще не были на месте, чтобы обеспечить Земле череду дней и ночей? И чем был свет, когда он сверкал ни для кого? Многие из вас долго считали, что свет состоит из частиц. Другие долго считали, что свет есть ничто иное, как волны. А он соткан из частиц и волн, из частиц, которые вибрируют, из вибрации частиц. А больше всего, это – марка, еще одна, моего отсутствия и присутствия во всем, кои могли прозябать в темноте, не извлеки я из небытия удивительную идею света. Свет есть тень Бога.
Время до жизни ждало, когда его будут проживать. Свет до жизни ждал, пока его увидят. Для чего служил бы свет, если бы не появилась жизнь, если бы не было организмов, могущих его использовать? Должен сказать тебе, а это вступает в противоречие со многими великими умами, солью земли, о которых мы еще поговорим с тобой, потому что они противостоят мне, а я пришел и ради них, и ради тебя: столь громадная вселенная имеет смысл лишь потому, что в каком-то крохотном ее уголке появился человек.
И это не последнее явление, придающее ей смысл. Тебе не ведомы ни смысл ее существования, ни ее конец. Она не появилась мановением волшебной палочки или от щелчка пальцев. Вы не в вечности. Вы находитесь в мире, который я предоставил самому себе. Вся вселенная явилась из первичного взрыва и имеет историю, которая развивается по своим законам и в своем темпе, со своими этапами и передышками. Жизнь есть этап, жизнь есть передышка. До того, как жизнь, как всё и вся, пройдет, следовало пройти через жизнь, через людей.
Сколько обстоятельств и условий, которые можно было бы переложить на математические формулы, было необходимо для всплеска жизни! Все они просто вспышка, песчинка, мигание в моей вечности, а я мог бы говорить о них в течение всей твоей земной жизни. Чтобы вывести тебя в мир, потребовались пространство и время, числа, движение, притяжение, свет. Среди тысяч и тысяч прочих вещей, которые были бы способны надолго занять нас, требовалось создать две стихии, могучих и едва заметных на грани несуществования: воздух и воду.
Не столь наделенный талантами воздух похож на время: ты его не видишь, ты его не слышишь, ты не можешь до него дотронуться, у него нет ни вкуса, ни запаха, он вовсе мог бы не быть. Невидимость существует. Неслышимость тоже. Но без них не было бы тебя.
Воздух – царство орлов, ласточек, пчел, бабочек. Быть может, ласточка не раз повторяла себе, что она летала бы лучше, не мешай ей воздух? Воздух не запугать. Он поддерживает крылья, он наполняет легкие, он хорошо ладит с лесами, в нем нуждаются ветры, звуки, кровь, он – сообщник жизни. Воздух есть обездоленный компаньон света, но не имеет ни его блеска, ни его обаяния, ни его универсальности. Он скромен и полезен и поддерживает с музыкой и песнями связи, которые делают ему часть и преображают его.
Вода в каком-то смысле грубее воздуха. Она ближе к идее материи, как вы ее представляете. Каждый может ее видеть и трогать; тебе, уверен, не раз приходилось слышать ее рев; по крайней мере, в принципе и в книгах она не имеет ни вкуса, ни запаха, но ей легче, чем уносимому ветром воздуху, набрать запах и вкус. Она менее распространена, чем воздух, а тот менее распространен, чем свет, который менее распространен, чем время, повсюду находящееся у себя дома. Но там, где она есть, вода выступает могущественной королевой.
Плотнее газов, но не тверже минералов, она относится к тому виду материи, который еще не вышел из подросткового возраста. В ней есть смешливость, незавершенность, желание быть первой. Она прозрачна и не имеет формы. Иногда ей удается собраться в огромные массы, волнующие чистые сердца: она становится синей, зеленой, серой, иногда серебристой или черной, и ее воспевают поэты и писатели. Но она способна на насилие, когда никому не до смеха. Это – исполненное грации чудовище, без которого не может обойтись жизнь и которое часто на нее нападает.
Я очень люблю воду. Конечно, меньше чем свет, ибо тот движется так быстро, а точнее быстрее всего. Но я ее очень люблю. Когда я увидел, как она водопадами низвергается с высоких гор и ледников, ленивыми петлями стелется по равнинам, собирается между континентами, каплями падает с неба на леса и поля, я ощутил счастье. Она непредсказуема. Она всегда будет удивлять меня. Я не испытал неудовольствия, когда изобрел ее.
Она серьезна и фривольна. Она крепка и текуча. Берешь ее в ладони, она утекает меж пальцев. Эта материя одновременно достаточно эластична и достаточно прочна, чтобы ты мог погрузиться в нее, а она проникнуть в тебя. Вода течет от города к городу, суда перепахивают ее, она награждает землю плодородием, а когда сверкает солнце, ты бросаешься в ее объятия, и она утоляет твою жажду. Неуловимая и изменчивая, вода является образом жизни: она столь же жестока и столь же волшебна.
В разной степени время, числа, притяжение, свет царят во всей вселенной. Воздух – в очень узких пределах температур, которые вам необходимы, но есть ли он где-либо, кроме вашей смешной планетенки? А отыщется вне вашей солнечной системы и в иных галактиках вода, без которой вы не можете обойтись. Заключенные в своей тюрьме, из которой мечтаете убежать, вы постоянно и упрямо мучаете себя вопросами, созерцая роскошь звездной ночи и понимая безбрежность небес, а есть ли жизнь в других местах, кроме вашей крохотной Земли?
- Ах, да! – глупо воскликнул и вздрогнул, - хотелось бы знать, одни ли мы во вселенной!
- Вижу твое нетерпение, которое разделяют все люди, страшащиеся чудовищ извне. Жаль, но я разочарую тебя. Завоевателей не существует. Как нет и маленьких зеленых человечков. Послания, которые вы направляете в той или иной форме, останутся без ответа. Ваши пресловутые НЛО есть плоды воображения. Когда оно прибегает к внеземному разуму, научная фантастика выглядит бредом, чаще всего вызывающим смех. По крайней мере, в более развитых формах жизни нет, кроме как на Земле. Как безмерные сроки, миллиарды лет, почти безграничная огромность вселенной созданы лишь для того, чтобы скрыть меня от ваших взглядов и вашего беспокойства: все это не относится к делу и не увеличивает шансов на появление внеземной жизни. Ваша жизнь, и естественно, разум суть региональная особенность. Условия их возникновения настолько исключительны, что они могли сложиться только единожды во времени и пространстве. Всё, что писатели и ученые придумали в качестве сценария, всегда черпается из вашей родной Земли.
Но не сомневайся, что во вселенной – и за пределами вселенной – есть множество поразительных и практически немыслимых вещей, которые вы не в силах вообразить и которые погрузили бы вас в безумную тоску, стоит вам с ними познакомиться. Но это никак не похоже на вашу жизнь. Жизнь – единственный в своем роде значок в великой книге всего. Это перелетная птица, которая взлетает в мире всего лишь один раз.
- Единственный значок?.. – пробормотал я.
- Вы покорите пространство. Но нигде не найдете жизни, сравнимой с вашей.
Ваша жизнь не будет продолжаться бесконечно. Но пока она продолжается, она принадлежит вам и никому другому. Зажатая в уголке, жизнь есть вечно спешащая пассажирка вселенной и времени. Ограниченная и хрупкая, она ваше эксклюзивное достояние.
По крайней мере, внешне жизнь вносит автономию в крохотный уголок гигантской машины, управляемой числами. В тени жизни прячутся две невероятных силы, которые приведут к твоему появлению: воспроизводство, а еще дальше, намного дальше, двойственная и могучая, пьянеющая от самой себя и всегда готовая обернуться против меня, свобода. Есть всего лишь две свободы или так называемых свободы, стоящих лицом друг к другу в том, что есть всё: есть я и есть вы.
Всё до жизни строго математично. Оно подчиняется только числам, а те подчиняются только мне. Вселенная есть машина. Свободы не существует. Прошел десяток миллиардов лет, пока не закружились в хороводе привычные вам звезды, Солнце, Луна, ваша Земля.
После более или менее окончательного оформления вашей Земли всё было готово для жизни, и жизнь появилась быстро: всего несколько сот миллионов лет и под Солнцем, в жарком воздухе, в чуде воды она робко высунула свой нос наружу. Людям пришлось ждать дольше: надо еще пять миллиардов лет, чтобы появились существа, чуть-чуть на них похожие. Я нарочно удалил вас от себя, чтобы вам трудно было меня искать и чтобы вы могли игнорировать меня.
Еще пять миллиардов лет, и ваше Солнце исчезнет. Оно просияет какой-то десяток миллиардов лет. Как Солнце и как всё, жизнь, как вы ее понимаете и какой вы ее воспеваете, завершит свой срок, поскольку у нее было начало. И что она совершила за свое царствование, столь долгое и столь краткое и, по ее мнению, столь торжествующее? Множество бесцельных вещей, которые не поддаются описанию. Но главное она будет воспроизведена.
Материя, газы, звезды, воздух, вода, минералы, камни не воспроизводятся. Они живут долго, но не проживают в виде столь похожих и столь разных индивидуумов. С жизнью, которую постоянно сопровождают смерть и размножение, на сцену издавна застывшей в движении вселенной вышло нечто новое и гибкое. Я изобрел время, я изобрел свет. И я изобрел систему, которая истинно божьей милостью покажется вам само собой разумеющейся, хотя в ней нет ничего очевидного: шарнирная цепочка последовательных индивидуумов, видов, родов, в которые заложен фермент, ведущий к тебе: а именно эволюция.
Жизнь состоит из индивидуумов. Воспроизводство индивидуумов будет долгое время осуществляться полами. Пол не единственный инструмент воспроизводства, и он вступит в действие довольно поздно. Но как только физическая любовь утвердится среди видов, она станет великим двигателем эволюции, а у вас, людей, сыграет решительную роль. Она мое творение и мой соперник. Она мой союзник и мой враг. Изобретенная ради рождения детей через удовольствие она больше остального будет способствовать появлению нечто нового: мечты, ожиданий, печалей, счастья, потом эпопей, сонетов, трагедий, романов, картин и скульптур. Неуловимее воздуха, текучее и могучее воды медленно проявится светлая и ликующая реальность, которая преобразит ваш мир – культура. Она будет покоиться на памяти, на воображении, на таланте, на гении. И, прежде всего, на физической любви.
Повторение и изменение являются ключами воспроизводства. Дети похожи и не похожи на родителей. Почему бы им не походить, ведь они происходят от них и сотворены ими? Вы могли бы спросить, по какой темной – хотя весьма понятной: история должна двигаться вперед – причине дети не становятся точной копией родителей. И как они во всем могут походить на них, ведь они нечто иное? Последовательные поколения повторяют друг друга и ведут борьбу. Дети – неистощимые ростки жизни, которая не устает повторяться и меняться, и они – смерть родителей.
Смерть. Родители умирают. И чтобы быть уверенными, что они умрут позже – или раньше – родителей, дети, в свою очередь, спешат стать родителями. Жизнь, это также смерть. Жить означает начинать умирать. Живые умирают, потому что они живут и воспроизводятся, поскольку им предназначено умереть. Они живут, чтобы умереть, а умирают, потому что воспроизводятся. Я связал физическую любовь и смерть такими неразрывными узами, что они освещают мрачным светом всё, что касается жизни. Жизнь создана ради смерти. Еще некоторое время триумф жизни будет сильнее триумфа смерти.
Для вас, людей, просуществовавших достаточно долго на миг вспышки на острие жизни, несколько миллионов лет, которые вы провели во времени, можно свести к двум словам: любить и умирать. Хотя есть и третье слово, которое еще нас будет занимать перед окончательным расставанием: мыслить.
Всегда любить, всегда умирать. Люди едят, пьют, спят, работают, справляют естественные нужды, отдаются деньгам, власти, красоте, ненависти. Но, прежде всего, они любят, и они умирают. И они мыслят. О чем? О малом и обо всём. Или ни о чем. Конечно, о себе. И о других. О своей жизни и мире. И обо мне. Часто, против меня. И всегда во мне.

МЫСЛИ И ВСЁ ПРОЧЕЕ
- Симон, ты человек среди других человеков. И, как знаешь, не просто человек.
- Я знаю, Господи.
- Я говорил с Авраамом, с Моисеем, с Магометом. И говорю с тобой, кто даже не достоин завязывать шнурки на их сандалиях.
- Господи, я знаю.
- Помнишь ли ты о своих истоках, которые тебе не ведомы и о которых я тебе рассказал?
- Господи, я помню каждое слово из произнесенных тобой. Было первое начало, которое мы называем «большим взрывом». И было второе начало – жизнь.
- Есть и третье начало – мысль.
Первое начало является истоком вашего всего, что я извлек из небытия. Второе начало, вытекающее из первого, есть рождение живого. Это не менее решающий этап – в основном для вас, - но он и более ограничен. Третье начало ограничено еще больше – оно касается только людей.
Мало сказать, что первое начало было взрывным, резким, необъяснимым, окруженным тайной. Непредсказуемым, если я осмелюсь так сказать, но и универсальным. Второе начало, жизнь, представляется в виде точечной и региональной случайности, и шансы на ее появление, вспомни, равнялись нулю, что не помешало, как ни странно, ей появиться.
Третье начало, мысль, носит откровенно локальный характер и так или иначе, ради лучшего и ради худшего, ведет прямо к тебе. Поскольку последнее слово произнесут не люди, то это начало, ты уже знаешь об этом, не является концом всего. Но оно завершает петлю: в какой-то мере, оно приводит тебя ко мне. Дух, паривший над небытием, когда небытие было всем, мерцает в тени твоей мысли. Есть я: я тот, кто есть. И есть ты: ты тот, кто преходящ.
В отличие от пространства и времени, чисел, света, которые появились задолго до тебя, мысль принадлежит человеку. До твоего прихода во вселенной не было мысли. Были закон и числа. Вы рождаетесь в жизни, появившейся из материи, а мысль рождается внутри вас, чтобы объять мир. Ваши поэты, ученые, философы отыскали множество вещей, принадлежащих только человеку: смех, песнь, иронию, прямохождение, большой палец, противостоящий остальным, способность изобретать новые формы общества или придумывать произведения искусства, способные соперничать с моим творением. Список не ограничен и не требует выводов. Особенность человека, прежде всего, заключена в его возможности мыслить. Люди мыслят. И мыслят только они. Слава тебе, Симон!
Я скромно потупился и пробормотал:
- Спасибо.
- Как время или свет, мысль для вас обыденна и не создает проблем в повседневной жизни. Это сюжет исследования для физиологов, нейрологов, психологов, врачей, психиатров. С переплетением миллиардов ваших нейронов и почти бесконечным количеством их контактов мысль оказалась связанной с массой физических, химических, электрических и нервных явлений, которые можно анализировать, описывать, преображать, лечить и даже имитировать. Для облегчения всего вместилище мысли строго ограничено: мысль расположена только в одной вызывающей смех точке необъятной вселенной. Она обосновалась в твоем мозгу. Вернее, стоит сказать в мозгу людей. И по неизъяснимой милости, от которой вам ни жарко, ни холодно, ибо даже самые одаренные среди вас слепы, каждый мозг, каждый человек сам по себе есть центр моего творения.
Я был центром всего. Бог прятался в уголке, и тот постоянно сужался. Меня окружал свет. Я рос на глазах. Приоткрывались небеса. И внезапно что-то новое овладело мной: это было всемогущество.
- У людей есть сердце, печень, селезенка, легкие, почки, глаза, уши, ноги, руки и кисти, которые оказывают ему множество услуг. Все они, но больше всего мозг. Где расположен мозг? В голове. Человек без головы не существует. А мозг и голова такие же механизмы, как и всё остальное. Чтобы получить жизнь, я ввел в действие законы, которые сам установил. Эти законы действительны и для мысли, вместилищем которой является мозг. Симон, как и жизнь, мысль скрывается на кончике вашего скальпеля. Как время и свет и как прочие чудеса в вас и вокруг вас, мысль кажется вам, если не простой…
- Конечно, нет, - прошептал я.
-… по крайней мере, естественной в своей сложности и сверкающей очевидности. С большей или меньшей ясностью, с большим или меньшим усилием, зачастую в тумане, иногда в страдании, но вы мыслите все.
Как время и свет и как множество чудес в вас и вокруг вас, мысль, однако, есть  вещь неправдоподобная. Существо, пришедшее извне, из бесконечности, из вечности и ничего не знающее о вашей вселенной, будет поражено временем. И будет поражено вашей мыслью, фрагментом универсального духа. Тебе было бы трудно, если не невозможно и к тому же абсурдно, попытаться ему объяснить ее. Всегда одна и та же история: мышление обеспечивается машиной, которой управляют числа, но сама идея мысли, принятая каждым из вас без благодарности и с легкой беззаботностью, должна была бы вызывать у вас ошеломление. И по правде говоря, в некотором ужасе я рискнул бы, если ты не возражаешь, назвать его священным. Если и были чудеса, то мысль – одно из них.
Тебе затруднительно говорить о времени, поскольку ты погружен в него. Тебе еще более затруднительно говорить о мысли, потому что ты не можешь говорить о ней, пользуясь своей мыслью или тем, что тебе ее заменяет. Ты – шестеренка в порочном круге, уносимая вихрем расположенных каскадом зеркал и подстерегаемая головокружением. Что такое мысль, кроме физиологии и психологии, законы и механизмы которых вы изучаете? Не отвечай, прошу тебя, как обычно, своим постоянным мычанием: «Эээ...»
- Господи, - в замешательстве ответил я, - я не знаю. Никаких идей.
- Вспомни, изобретай, воображай, предполагай. Что ты делаешь, когда размышляешь? Что ты делаешь, когда мыслишь?
- Эээ… - замычал я. – Ну, я вспоминаю, я воображаю, я считаю, я изобретаю…
- Неплохо. Память, воображение, невероятный спектр чисел, безусловно, в сердце мысли. Но веришь ли ты, что муравьи, пчелы, собаки, кошки, дельфины, слоны также обладают некой формой памяти и расчетов?
- А! – воскликнул я, - один из моих коллег, архивист-палеограф, рассказывал мне о своей кошке, которая забирается в трамвай, чтобы прогуляться, а потом впрыгивает в вагон, идущий обратно, чтобы вернуться домой.
- Вот. И всем известно, что дельфины охотно играют в мяч с детьми и, так или иначе, находят возможность общения с вами. Быть может, вы сможете обучить их игре в бридж или мажонг, в салочки или ватерполо? Однако мысль принадлежит тебе одному. Между самой преумной кошкой и тобой, между самым блестящим из дельфинов и самым тупым из людей, дауном, безумцем, религиозным фанатиком…
- Религиозным фанатиком? – переспросил я. – У тебя есть что-то против религиозных фанатиков?
- Я не держу их в сердце… профессиональный кретин, светский человек в клубе, заснувший над своей газетой, здесь невозможно ошибиться. Любой, даже ты, без особого труда узнает худшего из тупиц, и мне на память приходит множество имен…
- Не перечисляй их! – поспешно попросил я.
- … и самого одаренного из муравьев, от самой умной крысы. Ученая обезьяна вовсе не ученый: она – обезьяна. Воспитанный волком ребенок не волк: это – ребенок. Человек может быть глупее прирученного дельфина и пса с острой памятью. Но он остается человеком, потому что он мыслит.
Я вдруг увидел себя, играющим в карты с обезьяной и дельфином, разодетыми в шелка и бархат. Они ободрали меня до ниточки.
- Рождение мысли является столь же чудесным событием, как и рождение жизни. Почти столь же чудесным, как и первичный взрыв. Почти столь же чудесным, как начало начал. Десять или пятнадцать миллиардов ваших лет, вселенная функционировала сама по себе. По установленным мною законам и с помощью чисел, записанных в моих небесах. Никого, чтобы понять их, никого, чтобы изучать их, никого, чтобы спорить со мной. Какое спокойствие! Какая гармония! И какая стерильность. Несомая несколькими смутными элементами того, что вы называете жизнью, мысль появилась в отдаленном уголке моего театра теней. И это было нечто иное. Всё было поколеблено. И я, в том числе.
Мысль не знание, ни техника, ни дар, ни рутина вроде инстинкта. И это не молитва и не излияние.
В голосе мне почудилось нечто вроде вздоха.
- И это не только память, расчеты или воображение. Это – рывок вперед и раскрытие. Это – ирония и сомнение. Больше, чем ответ, это – бесконечный вопрос. Ожидание. Удивление. Разрушение с целью построения. По правде говоря, что угодно. По определению неопределимая. Мысль всегда чуть больше самой себя.
Как не заметить, что мысль обозначила решающий разрыв? Ограниченная мельчайшим кусочком вселенной, это всепобеждающее отсутствие не поддается никакому описанию – вода, воздух, быть может, время выглядят довольно грубыми увальнями – и является поворотом в столь романтическом развитии всего. И вот пространство и время, которые развивались не ради чего под моим надзором, слились с мыслью, математика и числа, зависевшие только от меня, подчинились мысли, мораль и грех, которые ранее не имели ни малейшего смысла, возникли из мысли. И даже всё – конечно, я не говорю о человеке – происходит от мысли. И существо, иными словами я, сотворяется в мысли.
Ты всё же должен признать, что есть нечто невероятное в истории, которую я тебе рассказываю. Ибо мысль не только механизм – да, это – очевидный механизм, - но и инструмент или игра. Она намного больше и намного лучше. Она сама по себе всё.
Откуда вы знаете, что есть всё? Потому что вы думаете об этом. Кошки, собаки, пауки, ткущие свою паутину, крысы, дельфины, сколь одаренными они бы не были, не подозревают, что есть всё. А всё, в свою очередь, возникает из вашей мысли. Я замыслил вселенную. И вы замыслили ее. Кроме вас и меня, никто не мыслит о всём. Мысль не ограничена, как инстинкт муравья или трудолюбивых пчел, той или иной ситуацией. Ироническая или изменчивая, парадоксальная, всегда бунтарская, она является неудовлетворенным раскрытием всего. Ты – животное, и ты уже не животное. Ты – нечто иное. Почти ничто. Да, конечно, почти ничто. И почти всё. В какой-то мере ты – всё. Потому что ты мыслишь.
Я взлетал и взлетал. Я возвышался над горами и городами, над реками и океанами, над стелющимися под моими ногами облаками. Перед моими глазами проходил непрерывный поток существ и событий. Посланцы сновали в обоих направлениях между мной и толпами. Меня несло счастье. Смешанное с тоской. Раздавались хвалебные крики. Запели серебряные и золотые трубы. Народы склонялись предо мной. Я царил над миром.
- Мыслить обо всём не мешает тебе мыслить о деталях. Ты не проводишь свое время, занимаясь всем и своими отношениями с этим всем. Ты думаешь в основном о деталях. А с момента твоего рождения несколько сотен миллионов лет назад этих деталей накопилось великое множество. И они умножаются со временем, а твоя мысль овладевает ими. Охота, огонь, сбор плодов, смерть, а потом сельское хозяйство и колесо потребовали твоего внимания и заполонили тебя, а твоя мысль, в свою очередь, заполонила их. История ускоряется. Вы уже переели этого ускорения истории. Вы считаете, что она идет быстрее? Конечно, нет. Она, по-прежнему, движется в своем ритме, исходя из времен года, которые навязаны звездами. Но столь долго недвижимая, она внезапно поменяла лицо, стала более сложной, а перед все более цепкой мыслью бурным беспрерывным потоком предстают новые события и идеи. Между твоей мыслью и миром вокруг тебя возникают все более тесные связи. Твоя мысль воздействует на мир, а мир пропитывается твоей мыслью. Образуется нечто вроде пузыря. Он состоит… Из чего он состоит? Он состоит из размышления. Из размышлений, отзвуков, эхо, комментариев. Комментарии комментариев, комментариев на комментарии. С тех пор, как человек стал мыслить, мир превратился в подобие огромного комментария. Он стал тем, чем был до существования. Он обратился в мысль.
Предназначенное с возмутительным пристрастием только для касты людей, особо привилегированной в моем творении, слово, субпродукт мысли, ощутимо участвует в завоевании вселенной. Человек говорит, ибо мыслит. И мыслит, потому что говорит. Самый умный сумеет выбрать порядок первенства между мыслью и словом.
Слово, в свою очередь, как и всё остальное, есть, прежде всего, механизм. Оно появилось довольно поздно, потому что требовало развития некоторого количества условий. Ему нужны горло, гортань, нёбо, челюсть, зубы, язык в точно определенном состоянии. И как ты догадываешься, слово есть нечто большее, чем эти необходимые строительные леса.
Слово – мысль, превращенная в звук. Едва оно раздается, как оно взрывается и разрушается. Нет ничего более хрупкого, чем слово: стул, стакан воды, яблоня в саду, картина, которую ты созерцаешь, остаются, когда ты перестаешь на них смотреть, а слово, которое ты слышишь, исчезает сразу после произнесения. Технический прогресс позволил тебе его зафиксировать, записать, воспроизводить по своему желанию. Но речь идет об уловке, не присущей природе преходящего и нестабильного слова. И статус слова почти столь же странен, как и статус мысли: удивительно могучая мысль до того, как ее применить тем или иным способом к реальности мира не имеет собственного существования; слово же принимает форму, оно подчинено правилам – фонетике, лингвистике, грамматике, синтаксису…- и существует для ушей, которые тут же вновь преображают его в мысль, оно оставляет явные следы в разуме других и их памяти, но как только оно произносится, оно растворяется в воздухе наподобие мысли.
Куда направляется мысль? Куда направляются слова? Куда уходят слова молитвы и заповеди, слова угрозы или любви, бесполезные слова и исторические высказывания? Никуда. Они являются чистыми воспоминаниями, они являются чистой идеей. Человек, ты еще не забыл, никогда не перестает жить в агонии настоящего, которое еда относится к существованию. И то, что характерно именно для человека и что создает его могущество – мысль и слово – тоже находятся на грани несуществования. Советский космонавт твоей эпохи заявил, что Бога нет, поскольку он не обнаружил в пространстве его следов. Почти тоже можно сказать о мысли и слове, которые произнесены и улетели с ветром. Они – сама прозрачность, временное отражение, дрожь существа. Они – тень сновидения.
Мысль, обладающая тысячами ресурсов, все же изобрела удивительный инструмент поимки и сохранения слова: письмо. Мысль на втором уровне, слово, застывшее на месте, письмо есть язык, сохраняемый в пространстве в форме значков и уже не рассеивающийся во времени в виде звуков.
Возраст вселенной, не будем скромничать, равен двенадцати или пятнадцати миллиардам лет. Солнцу и вашей Земле миллиардов пять; жизни – едва четыре. Тебе, по своим вехам и способам расчета, миллион, быть может, два, чуть больше, чуть меньше. Письму пять тысяч лет. Почти ничего. Меньше, чем ничего.
- Как мне! – заметил я.
- Оно намного важнее твоей скромной персоны. И возраст ему едва меньше, чем твоим отдаленным предкам.
Книга, в форме, которая тебе известна, появилась еще позднее: ей едва пять сотен лет. Можешь себе представить, что прадед твоего прадеда или твоей прабабушки был свидетелем ее начала. И книга трансформировала ваш мир и всю вселенную и даже идею меня самого, как вы ее понимаете. Почти ничего не зная о том, что произошло ранее, вы живете достижениями последних трех тысяч лет и особо наследием того, что можно назвать эпохой книги.
Такому решающему и такому краткому периоду, ты, по тысячам признаков, догадываешься, приходит конец. Он сотворил великие дела, он оставит следы после себя. Какие следы? Очень быстро, через три или четыре тысячи лет, в крайнем случае через восемь-десять, всё, что так живо в вашей памяти – войны, договоры, революции, открытия, изобретения, трагедии, оперы, живопись, архитектура канут в лету, в безразличие, в банальность. Всё станет зыбким, детали растают, поведения, манеры существования, одеваться и выражаться, предрассудки, игры, застольные привычки, обязанности и права, которые кажутся тебе совершенно неоспоримыми, станут темными и непонятными. И, напротив, то, что сегодня невозможно, станет очевидным. Столь разные, столь противостоящие и столь противоречивые события и существа сольются в одно целое. Сквозь туман забвения те, кто придет после тебя, вспомнят лишь о рамках, в которых сталкивалось столько идей и амбиций. С улыбкой и с какой-то меланхолией они скажут о твоей эпохе и о нескольких ближайших к ней веков: это была эра книги.
В эпоху своего блеска, а ныне угасающие книги заменили мир. Каждый, и ты в том числе, знает, что это – мост для ослов. Не жди от меня, что я перейду по нему и еще раз расскажу о всех приключениях вашей мысли, отраженной в книгах. Очень странная история, иногда пьянящая, изложена Библией, Гомером, Кораном, Данте и Сервантесом, Платоном, Аристотелем и Марксом, Дарвиным, Фрейдом, Эйнштейном, Коперником, Галилеем, Декартом, Спинозой, Ньютоном, Кантом, Гегелем. Она заинтересовала даже меня. Вам, людям, иногда случается быть загадкой для Бога, как Бог есть загадка для вас. Не повторяй никому: вы меня поражаете.
В этом ходе вашей никогда не останавливающейся мысли есть нечто вроде зияющей дыры. Не так часто задается главный вопрос. Способен ли ты вообразить этот вопрос?
- Наверняка нет, Господи. Всё, что говоришь мне, меня удивляет, но я чувствую неспособность даже предугадать его.
- Тогда вот этот вопрос.
Как случилось, что есть соответствие между всем и вашей мыслью, что между законами вселенной и законами духа царит некая гармония, что вы способны надлежаще говорить о том, что происходит выше вас и ниже вас, а ты можешь понять то, что касается хода звезд, состава материи или тайны чисел? Один из вас, тот, кто, быть может, с большим пониманием воспользовался одним из самых могучих из ваших инструментов, математической физикой, заявил, чтобы приподнять краешек занавеса: «Самое непонятное в том, что мир понятен».
Каково! Довольно хорошо! Мы в самом сердце тайны всего. Думаю, дам тебе немного поразмышлять над этим. Ночь заканчивается. Наступает день. Удивление продолжается. Ты проснешься, а вернее заснешь в своей реальности. Мне надо еще многое тебе сказать и открыть кое-какие секреты. Мир – есть сновидение, самое слитное и самое неистощимое из сновидений. Конечно, весьма мрачное. И до колик веселое.
Чаще, чем разумно, жизнь и мир осыпают тебя печалями. Зло, которое наравне со мной лежит в основе вселенной, нашло в вашей жизни землю обетованную. Твое тело – машина: она сломается. В радости и мучениях существование сделает всё, что сможет, чтобы привязать тебя к себе: ты будешь вынужден его покинуть. Люди живут в обществе: идеальное общество – обман, но были общества и ненавистные. Мысль – исключительная и невиданная привилегия. Ей также случается делать мир ужасающим. Не все ли равно. Жизнь мрачна. И прекрасна.
Две ночи подряд я оставлял тебя в слезах. Осуши их. Ты смеешься, поскольку мыслишь, а смех также принадлежит только человеку. Ваши утра наполнены славой. Ваши дни - сиянием. Существование есть шанс. Жизнь – лучший из подарков. Мысль дана тебе, чтобы понимать или пытаться понять всё. Чтобы искать меня и не находить. И чтобы наслаждаться этим миром, который есть ничто иное, как иллюзия, и чтобы быть счастливым, хотя бы на время вздоха.
- Господи, - взмолился я, - не покидай меня сейчас. Скажи еще несколько слов. И я сохраню их в сердце, чтобы по пробуждении бороться с обманчивыми соблазнами нашей реальности.
- Завтра, я буду говорить о необъятной вещи, которая угрожает тебе и мне: о вашей истории. Еще раз, если хочешь, услышь слова о своем величии.
Ты мыслишь о пространстве и времени, ты мыслишь о числах, ты мыслишь о красоте мира. Ты мыслишь обо всём. И ты мыслишь о себе самом.
Твоя мысль тебя не творит. Она не творит ни пространство, ни время. Она не творит мир, который превосходит тебя. Но она постоянно заставляет тебя овладевать собой и овладевать всем. И она вводит тебя в яркий и сумрачный сон вашей реальности. Если бы ты не мыслил, было бы что-то другое. Но это другое было бы пустячным и не имело никакого смысла. И всё было бы ничто.

ИСТОРИЯ СВОБОДЫ
День закончился – Господь вернулся в свое отсутствие. Снова наступила ночь. И голос вновь говорил со мной.
- История есть, потому что есть мысль. Перед твоим выходом на сцену уже был  материал для истории – а что не является материалом для истории именно в таком вашем мире? – но нет историка: все случается через меня и для меня, не знающего ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Неизменность до вашего прихода – подчинение моему закону, творящие вихри, строгие механизмы, стерильность и скука.
Ты – человек - являешься под звуки фанфар со своими бесконечными мечтами и ежедневными катастрофами. Тебя охватывает желание запомнить свои печали, растаявшее счастье, ушедших покойников. И ты начинаешь рассказывать, петь, навечно заносить в книги то, что произошло до тебя. Конечно, ты, прежде всего, занимаешься тем, что интересует тебя и используешь информацию – позже ты заговоришь об источниках, - которой мог располагать. И сразу же разделение, а, быть может, и противопоставление двух различных направлений развития истории, которые никак не совпадают: с одной стороны, чередование событий, бесконечно теснящих друг друга, чьи множественность и бесконечное усложнение известны только мне; с другой стороны, более или менее случайный выбор, который ты осуществляешь из них, когда проводишь их сознательную классификацию и пишешь рассказ, который люди осмеливаются называть историей.
Есть две истории. С одной стороны, моя, единственно верная и для вас запретная; с другой стороны, ваша, которая исходя из доступных вам средств, частична и лжива. Ты можешь, если пожелаешь, объединить обе в одну рубрику: история, это суть исчезнувшее всё, никогда не достижимое, добытое с трудом, на ощупь исследованное вашей могущественной и одновременно жалкой мыслью.
История материи, звезд, воды, динозавров, медуз полна знаний и не лишена интереса. По крайней мере, для вас история Китая, Рима, ислама, храмов, финансовых рынков, Октябрьской революции по-своему увлекательна, но главное то, что вы любите до безумия, вы, мужчины и женщины, заниматься только собой. Но есть и другое. В отличие от планет, рек, пальм, газелей или тигров, вы придумываете свое будущее, а не переживаете его. Вы не испытываете удовлетворения, как они, оставаясь зрителем: вы – актеры в приключениях, которые описываете в своих книгах. В сердце вашей истории, рассказанной или пережитой, скрывается обольстительный и таинственный призрак, который машет руками на манер ветряных мельниц, обещает вам горы и чудеса, с экзальтацией расцвечивает ваше существование и разворачивает перед вами полный набор невозможных, несостоявшихся или будущих мечтаний, предлагая свободу.
Я вырвался из тесных рамок бытия. Бред. Границы рухнули. Я парил в воздухе. Птица, дух, надувная кукла. Сильный ветер уносил меня. Я был повсюду. Передо мной открывались бесчисленные дороги: я одновременно ступал по ним всем. Я перестал быть самим собой. Я был другими и собой. Я был неизвестно чем.
- Ваша свобода! Поговорим о ней. Она льстит вашему самолюбию, она вас пьянит, кружит вам голову. В пьяном угаре вы повторяете: «Человек, это – прежде всего, свобода. Человек полностью свободен». А ты свободен? Если свобода состоит в возможности делать, что угодно и, прежде всего, то, что хочешь ты, ответ категоричен: нет. Нет, вы не свободны.
Конечно, ты свободнее камня, воды, дерева, коралла, губки. Свободнее пантеры, дельфина, обезьяны. Но всего лишь на чуть-чуть. Как представитель толпы существ, ты можешь передвигаться в пространстве, но границы твоего передвижения крайне ограничены. Ты пытаешься не зависеть или зависеть, как можно меньше, от другого и от самого себя. А главное, ты мыслишь. Ты мыслишь, это точно. И это – невероятный шанс. Ты изобретаешь свое будущее и, в какой-то мере, внутри крайне узких границ, создаешь себе средства для его реализации. Вот и всё. Это невероятно много, но не больше пены в океане истории, пленником которой ты состоишь и которую в состоянии только слегка поколебать.
Список препятствий, которые ограничивают твою свободу и которые ты не в силах преодолеть, поражает воображение. Ты не можешь не родиться в прошлом и не умереть в будущем. Ты не можешь поменять эпоху своего пребывания на земле. Ты не можешь быть другим. Ты не можешь вырваться из своего состояния существа с безграничной мыслью, ограниченной телом. Ты не можешь летать в воздухе сам, как бабочка или орел. Ты не можешь бегать быстрее страуса. Ты не можешь предсказать будущее и стереть прошлое.
Впервые с момента, как голос заговорил со мной, я испытал нечто вроде глухого раздражения.
- А ты, Господь, - рискнул я заговорить, - можешь ли ты уйти от своей вечности и своего всемогущества? Можешь ли ты отказаться от своей бесконечности? Можешь ли ты изменить историю и прошлое человека? Ты тоже – пленник своей вечности, ты ограничен своим отсутствием границ и не можешь помешать нашему прошлому быть, а нашей истории продолжаться.
Я услышал божественный смех, который был редкостью, по крайней мере, в моем опыте.
- Ты имеешь право, такова твоя роль, пытаться мыслить обо мне. Но не надейся понять. Ты с трудом понимаешь сам себя. Возвыситься до меня, Симон, скажу тебе откровенно, дело, заранее обреченное на неудачу. Однако, поскольку это ты, я постараюсь дать ответ на твои вопросы. Да, однажды, мне пришлось отказаться от своей вечности и всемогущества, чтобы снизойти до вас. Да, каждое мгновение я меняю вашу историю и стираю ваше прошлое. Но это те тайны, беседовать о которых я с тобой не собираюсь.
Ты – великолепное существо, абсолютная удача. Ослепленный гордыней, один из вас даже воскликнул: «Каков бы не был вопрос, ответ всегда один – человек». Этот индивидуум не был лишен мужества. Никогда не забывай, что ты, сам по себе ничто, являешься только вопросом среди множества других вопросов, а ответы на них даю только я.
Я бросился на землю.
- Прости меня, Господь. Я – ничто. Ты – всё.
- Только я могу быть свободен. А ты свободен едва ощутимо. Потому что ты человек, привязанный к своему телу, уносимый временем, а потому представляешь собой зависимое создание. Но ты мыслишь. Ты мыслишь, считаешь себя пупом мира, что есть правда, единственным царем творения, что есть ложь, и уверен, что ты свободен, что есть наполовину правда, а наполовину ложь. Ты не можешь помешать себе мыслить, что мог сделать в прошлом нечто иное, чем то, что сделал, и что у тебя в будущем есть возможность сделать выбор из множества возможностей. Тебя охватывает головокружение. Тебе все дано, перед тобой все открыто. Ты – хозяин самого себя и вселенной. Конечно, иллюзия. Ты творишь историю. Согласен. Но и история тебя творит. Это – адская игра.
Не исключено, что ты станешь богатым и могущественным, ты завоюешь царства, народы будут восхвалять тебя, ты напишешь или нарисуешь шедевр, который переживет века или ты откроешь небеса. Но не исключено и то, что ты будешь беден, как Иов, на которого обрушились все несчастья и от которого отвернулись все. Не исключено, но крайне невероятно, что ты выиграешь главный приз в Вавилонской лотерее или что орел в небе, несущий в когтях черепаху, выронит ее на твою голову и раскроит тебе череп. Ты не знаешь, что с тобой случится. Ты делаешь то, что можешь. И придумываешь, что ты свободен.
Весенним или осенним вечером, ты гуляешь по сельской местности или по улицам родного города. Ты подходишь к краю скалы или к перилам моста, переброшенного через реку. Ты еще не знаешь, что через мгновение с горы сорвется камень и свалится на дорогу, а мост обрушится или его разрушит бомба. Если ты пойдешь по этой дороге или мосту, ты – мертвец. Если не пойдешь, то услышишь позади себя грохот катастрофы, рев карет скорой помощи, вопли сбежавшейся толпы, крики раненых и хрипы умирающих, среди которых мог бы быть и ты. Пойдешь ли ты по дороге или мосту? Ты свободен.
Да, да, ты свободен. Ты свободен идти вперед, пятится, свернуть направо или налево. Ты свободен делать или не делать. И никто – даже ты сам – не может знать заранее твоего решения. Но ты не единственный, кто мыслит и верит в свою свободу. Другие – такие же пупы мира и делят с тобой привилегию или иллюзию этой пресловутой свободы. Никто, кроме меня одного, не знает, пойдет ли Поль или Мари по дороге, которая ведет к катастрофе, но вы совершенно точно знаете, что количество прохожих на мосту или на дороге между семью вечера и полночью может быть предусмотрено и рассчитано с точностью до десятка человек, по крайней мере, в относительно узких границах. Видимость свободы витает вокруг вас, крохотных индивидуумов. Как только речь заходит о больших массах, долгих сроках, медленных скольжений истории, речи о свободе уже не идет. Свобода, это запах, связанный с тобой и с образом, который ты придумываешь себе в настоящем и будущем. Когда ты один, ты ощущаешь себя свободным. В истории тебя несет по течению. Когда ты смотришь в будущее, ты говоришь себе, что можешь его изменить. Когда ты смотришь в прошлое, его необходимая неизменность бросается тебе в глаза. Быть может, ты свободен, да, несомненно, ты свободен. Но история не свободна.
- Господь, - пробормотал я, - меня безмерно удивляет то, что ты мне сообщаешь.
- Твое удивление поражает меня. Ты всегда знал, что история сильнее тебя. Вы напрасно барахтаетесь, каждый из вас остается пленником своего времени. Есть мелодия времени, есть дух времени, и они сильнее всего, а вы – его пленники. Оно управляет вашими действиями, оно управляет вашей мыслью. Сегодня совершенно немыслимо принять абсолютную монархию, рабство, классическую трагедию, тогу, широкие порты, как и оспаривать их вчера. Нет области, где бы не царил дух времени. Ты не можешь писать, рисовать, ваять, сочинять музыку или любить так, как это делали в предыдущие века. Стили, жанры, способы мышления, речи, поведения, манеры одеваться, питаться, управлять являются необоримыми тиранами.  Ты свободен лишь в этих кандалах. Ты можешь делать все, что угодно в качестве индивидуума: ты пойман в сети своего времени и своего общества. Ты пойман в сети истории.
Стоит ли удивляться? Именно в твою эпоху исключительными людьми были открыты некоторые секреты той материи, из которой ты создан. Для исследования всего вы выковали себе два вида инструментов, кстати, непримиримых, чтобы завладеть кусочком тайны: теорию общей относительности для бесконечно большого и квантовую механику для бесконечно малого. С одной стороны, вы поднялись до преддверия истоков, хотя это препятствие вам никогда не преодолеть; с другой стороны, вы опустились до странных частиц, скорость и положение которых вам невозможно определить. Заблуждение и скандал в мире строгого закона: их поведение меняется не только от вмешательства наблюдателя, но оно и непредсказуемо. К вашему едва смутному удивлению, чуть-чуть бесконечно малой неочевидности – если хочешь, нанонеочевидности – размывает, совсем ему не угрожая, всеобщий детерминизм, который позволяет вашей науке царить, не разделяя власти ни с кем. Квантовая причинность продолжает существовать для коллектива: она не имеет смысла для индивидуума. Случайность есть часть природы микроскопической материи. То, что происходит с частицами под вашими разверстыми от удивления глазами, происходит и с вами в моих вечных глазах.
Вы свободны, и ваша свобода ничего не меняет в необходимой и неизбежной поступи истории. История движется вместе с вами и вопреки вам, она движется из-за вас и вопреки вам. И идет туда, куда должна идти.
- Господи! – воскликнул я. – Должен ли я понимать, что ты веришь, как и марксисты, в однозначную направленность истории?
- А ты думаешь, история бродяжничает, где угодно, и избегает закона, который управляет каруселью звезд и ходом всего сущего? Да у истории есть направление. Даже, не будем жадничать, два. Нет ничего невозможного в том, что для ваших ученых время обратимо. Оно необратимо для вашей жизни, оно необратимо для истории. История идет из прошлого в будущее, от начала к своему концу и, как ты уже знаешь, постоянно превращает будущее в прошлое. В этом смысле у нее есть одно направление, как у стрелы, летящей в воздухе к цели. И, по крайней мере, в языке, которым ты пользуешься, она имеет направление в ином смысле слова: как и ваша жизнь, она не абсурдна, а имеет значение.
Голос на мгновение умолк.
- Однако все же есть разница…
Мне вновь показалась, что за молчанием и словами Бога, чудится его смех.
- …между твоими марксистами и мной. Как мои пророки, представители ваших Церквей, марксисты верят в однозначное направление истории и уверены, что обнаружили его. Я, я знаю, поскольку запустил и, если можно так сказать, поставил ее на рельсы, что история имеет направление, но я также знаю, что люди никогда не обнаружат его. Как и мой собственный статус, который так вас волнует, останется секретом, который сохранится до конца времен.
Ибо конец времен, представь себе, наступит в один прекрасный день. Или в одно прекрасное тысячелетие. Или заклятое тысячелетие. Конец является частью вашей истории, и он неотвратим: ваше существование имеет начало, и у него будет завершение. А пока история людей будет продолжаться без перерывов, в шуме, в ярости, в крови…
- …ничего особо не означая и в пересказе идиота…
Голос внезапно прервался. Было молчание, потом голос с сомнением продолжил:
- Идиота?.. Какого идиота? О каком идиоте идет речь?
- Не знаю, - пробормотал я. – Это – готовая формулировка, быть может, цитата, несколько слов, известных всем и всеми…
- Идиот – автор твоей формулировки. Наконец… идиот… Он и сам в это не верит. Эти слова произносят в печали и в заблуждении. Отчаяние людей, это опять нехватка меня. История, как и ваша жизнь, точно не рассказана идиотом. Если она сурова и жестока, это не означает, что она ничего не значит. Она кое-то значит, но вы не знаете, что именно. Потому что вам неведомо, как история велика и прекрасна со своим уголком тайны, но она увлекает вас в прошлом, беспокоит вас своим будущим, ибо, бесконечно повторяясь, всегда остается новой и удивительной.
У времени два силы: одной рукой оно опрокидывает, другой – созидает. И история созидает и опрокидывает. Она – череда катастроф, перемежающихся триумфами.
Я глубоко вздохнул.
- А, быть может, триумфов, перемежающихся катастрофами.
- Если хочешь. Скорее долгой катастрофы, перемежающейся короткими триумфами, ибо история, как и твоя жизнь, обречена на убегание, и несется к своему концу, несмотря на счастье и бодрость. А сомневаться в том, что жизнь есть одновременно и счастье, и бодрость, я запрещаю. Любая жизнь – испытание, а любое рождение – счастье. И история, являясь приговором, является и спасением. В историю, как и в ваши жизни, мною внесено достаточно надежды, чтобы побороть все ваши печали. Весны возвращаются, дети вырастают, любовь кружит вам голову, любопытство мучает вас, бросая вас в будущее, амбиции и слава заставляют вас творить пустячные и невероятные дела. Работа занимает скромное и выдающееся место среди этих великих чувств. Вовсе не сильные мира сего, не завоевания, не отодвинутые границы, не обреченные на гибель царства создают жизнь и историю, их творит труд людей. Я не тщетно обрек тебя на добычу хлеба твоего в поте лица, пока ты не вернешься в прах, откуда был извлечен. Работа – проклятие, но она и благословение. Смесь счастья и несчастья, крик радости раздастся в конце твоего существования на этой заблудшей планете, на которой ты жил, и вознесется ввысь в конце вашей бесконечной истории: всё хорошо.
- Я готов кричать заранее, - пробормотал я. – Всё хорошо.
- Ты понимаешь, уверен в этом, сколько в этих двух словах отчаяния и безмятежности. Безумное счастье побывать в этом мире, будучи почти полным ничто. Почти полным ничто и одновременно всем. От начала до конца вашей жизни, от начала до конца истории, несмотря на катастрофы и печали, ничем не подавляемый дух несет вас и оберегает вас в вашем бытие. Этот дух есть желание.
Вечное желание оживляет всю природу. Соки есть желание. Любовь есть желание. Знание есть желание. Слава есть желание. Целая жизнь есть желание. А история – долгое желание. Ты прекрасно знаешь в тайне и глубине души – мне даже не стоит повторять избитые истины, - что смерть ждет всех вас, раньше или позже, каждого отдельно, в более или менее долгий срок, быть очень, очень долгий срок, но она ждет вас, как биологический вид. Не суть важно! Божьей милостью, примеров которой у вас немало, вы живете, вы любите, вы строите свои империи, которые обязательно разваливаются, вы карабкаетесь на вершины, вы валитесь в пропасти. И начинаете вновь. Вы никогда не кончаете желать нечто другое.
От поколения к поколению продолжается одна и та же игра. Триумфы и катастрофы, несчастья и возрождения, подъемы и упадки. Посмотри на историю прошлого, оглянись вокруг себя. Правило молодости восставать против старших и желать сделать лучше, чем они. Молодость очаровательна: она стартует с началом жизни в короне цветов, как афинский флот, отправляющийся  на покорение Сицилии и удивительную по красоте местность Энны. Но что происходит вскоре? Поднимается ветер. Множатся препятствия. Надежды тают. Молодость жухнет и стареет. Она создана для старения, как время для бега. Поднимающееся поколение быстро становится поколением уходящим. Любая старость есть кораблекрушение. Иллюзия тает. Мечты обращаются в кошмар. В свою очередь, вдали появляются новые молодые люди.
Люди мечтают о великих свершениях и зачастую добиваются своего. Но великие свершения гибнут. Их историю можно свести к короткому вопросу: «Что будет дальше?» И ответ всегда будет одним и тем же: «Дело погибнет». Посмотри! Да, посмотри же! В вашем мире нет ничего, чтобы не пало. А когда дело гибнет, когда то, что вы создали, разрушается, вас охватывает желание искать иное и вновь строить. История есть надежда, призванная обращаться в руины, чтобы начинать вновь и вновь.
- Боже! – произнес я. – Неужели ты хотел говорить со мной, чтобы ввергнуть в отчаяние?
- Постарайся вспомнить, что ваша непомерная гордыня старается скрыть: будущее не принадлежит никому, ибо будущее есть Бог.
Благодаря придуманным мной механизмам, история идет вперед и пробивает путь через ваше счастье и ваши разочарования. И я делаю это постоянно, тем или иным обходным путем, с большим или меньшим опозданием? Вы прекрасно это знаете. Я унижаю сильных и воспеваю скромных. Я делаю так, чтобы первосвященники лишились славы, а принцы узнали презрение и унижение. Я возвышаю угнетенных. Все, что растет, я угнетаю. А те, кто влачат существование во мраке, получают от меня свет. Обо мне можно сказать, что я всегда был на стороне большинства. Но недолго остаюсь с ним. Я позволяю вашей гордыне возрасти, чтобы потом развеять ее и сжечь своей молнией. Иов на навозной куче забыт лишь с виду. Он больше других получит от щедрот моих. Тот, кто восклицал: «Почему я не умер в чреве матери?» получит от меня все желаемое: более четырнадцати тысяч овец, шесть тысяч верблюдов, тысячи пар быков и тысячу ослиц, я пошлю ему семь сыновей и трех дочерей взамен детей, которых он потерял вместе со здоровьем, друзьями и богатством. И в мире не будет красивее трех дочерей Иова, чьи имена, уверен в этом, издавна известны тебе.
- Увы! Господь. Ты же знаешь, что я ничто…
- Тогда ты еще не все растерял из своих мечтаний и своего времени: ты бы мог узнать имена дочерей Иова. Старшую звали Жемима, среднюю – Кется, младшую – Керен-Хаппук, иными словами Сосуд благовоний.
Люди творят историю. Или верят, что творят ее. И не знают, какую историю творят. Только мне ведомы ее отдаленные последствия, непредвидимые результаты пути, прямые и обходные, той истории, которую они творят. Сколько примеров побед, обернувшихся поражениями, заблуждений, рождающих будущее, друзей, ставших врагами, долго вынашиваемых проектов, обернувшихся пшиком и приведших к иным последствиям, чем те, на которые рассчитывали в начале! Вам надо начинать с того, чтобы спросить себя, не являются ли ваши разработанные проекты и обоснованные надежды дымом и тщетными мечтаниями. И, может, единственный путь к спасению в том, чтобы покориться без стенаний и протестов моему божественному провидению, ведь я знаю больше вас о мире и о вас. «Сколько слез, - воскликнет одна великая святая через несколько веков после появления книги Иова, - сколько слез будет пролито за исполненные молитвы!»
Симон, с первой ночи, когда я вошел в твою жизнь, я хочу поговорить о твоем будущем. Ваша история состояла в том, чтобы отстранить меня от власти и воцариться вместо меня. Вы все быстрее катитесь в бездну, которую роете сами себе. И не знаете об этом. Или не хотите знать.
С открытием огня и сельского хозяйства, с изобретением колеса, города, письменности, ваши дела уходят в далекое прошлое. Решающий момент поворота наступил две с половиной тысячи лет назад. В те времена новый мир еще кипел. Он уже достаточно стар. И еще совершенно нов. Это – весна истории и пробуждающейся мысли.
На авансцене появляются люди, и это – гиганты. Они больше, чем Саргоны Аккадские, Хаммурапи, Рамзесы, значительнее Чингисханов, Тамерланов, Мао цзе-дунов, которые пришли позже. Уже не военные вожди, завоеватели, императоры или короли. А люди повседневности, которые спросят себя, что они здесь делают и поднимут ночью глаза к звездам неба. Если отбросить какую-то сотню лет, Фалес и Пифагор, Гераклит и Парменид, Конфуций и Будда, Сократ и Платон, Эсхил и Геродот являются современниками. Их сотрясают страсти. Их мучает боль. А главное их поражает мир. Они хотят познать его и держать в своих руках. С помощью геометрии, философии, математики, театра, истории, как вы ее понимаете, они ищут мудрость, справедливость, истину.
Я прогуливался в Милете, в Элее, в садах Академии, среди храмов Эфеса, в холмах у подножия Гималаев, среди тог и фиговых деревьев. Там были актеры, слоны, флейты, танцовщицы, растрепанные сивиллы, ораторы на бочках. Небо было пронзительно синим. Вдали текла река. Она называлась Иллисос. Сократ касался ее ногой, и его смех рвал тишину. В глубине пещеры, вход в которую освещало солнце, сверкала тень Просвещенного.
Я – мудрость, справедливость, истина, После всего, что я тебе сказал, ты сомневаешься, думаю я, что для временных и хромых созданий…
- Это мы? – спросил я.
Голос пожал плечами.
- …плененных временем и своей затуманенной мыслью, мудрость, справедливость и истина суть недостижимые мечты. В вашей досягаемости лишь осколки универсального духа и бесконечный поиск.
Вы довели этот бесконечный поиск до далеких пределов. Если не в мудрости, то в знании. И снова вы меня восхитили. Ты сам знаешь, что главное в твоей эпохе…
- Да, я ничего не знаю! – пробормотал я. – Я повинуюсь инструкциям этого Уриэля, который представился твоим ангелом: я здесь лишь для того, чтобы тебя выслушать и попытаться понять. Откровенно…
- ...это – наука. Ваши ученые выиграли сражение у промышленников и принцев, у ваших пророков и ваших мудрецов. И теперь все происходит, словно вы перехватили у меня эстафету.
Я наклонился вперед.
- Твою эстафету? – спросил я.
- Эстафету истории. Эстафету вселенной. А ведь я извлек вас из небытия…
В голосе его ощущалась печаль. И, быть может, капелька горечи.
- …я царил единолично. Потом царил вместе с вами. Я очень любил ту историю, которую мы делили вместе, бок о бок, иногда споря, но всегда приходя к согласию, обмениваясь обещаниями, дарами, обидами и словами любви. А теперь вы желаете царствовать единолично и без меня. Потому что вы мыслите и понемногу проникаете в тайны механизмов, которыми я пользовался, чтобы мир развивался, вы считаете, что без риска можете обойтись без моей далекой тени, без этой помехи, причины, которой вы обязаны всем. Вы предпочли не быть должным никому, даже мне.
Секс, насилие, любовь к деньгам и прочая чушь мало волнуют меня. Вы делаете, что хотите. И даже подняли бунт против меня…
- Бунт против вас, Господи!
- Да, против меня, у меня слабость к бунтам. Умники всегда процветали вокруг меня, и я не ненавижу тех, кто выступает против меня. Я частенько предпочитаю их моим покорным поданным… Но гордыня! Гордыня, Симон, ύδρις древних греков, которая кладет конец империям и уничтожает могущественных мира сего, единственный неизменный грех, гордыня овладела вами и превратила вас в безумцев. Я стал для вас ненужной гипотезой.
У вас всё есть, потому что я вам дал это всё. Я сделал вас хозяевами вашей планеты. Вы были в состоянии овладеть миром, который вам не по зубам, но который может объять одна ваша мысль. Гордыня увлекла вас далеко. Она ведет вас против природы и против меня в войне на уничтожение. Симон. Я хотел говорить с тобой: с повязкой на глазах, ослепленные величием, которое я подарил вам, вы несетесь к своей гибели.
- Господи…
Я набрал воздуха и ринулся вперед.
- …Господи, как мы можем быть ответственными за что-либо? Всем управляешь ты. Ты же сказал мне, что мы едва свободны.
Голос проревел в ночи.
- Вы достаточно свободны, чтобы отстраниться от меня. И достаточно свободны, чтобы добиться успеха в собственном изничтожении.
Среди вас уже слышался клич: «Бог – мертв». Бог умер! Безумие людей. Я открою тебе тайну: Бог не может умереть, поскольку он не существует. Он не существует: он есть. Только он один есть в своей полноте, и только он сливается с бытием. Он есть, и этого довольно. Кто может умереть и, конечно, умрет, мой бедный Симон, так это люди. Вы.
- Я знаю, Господи. Я не сомневаюсь. Ты мне сказал и повторил: мы умрем все.
- Вы закончитесь. Однажды человек останется лишь названием, посетившим историю. Однажды никого не останется – кроме меня, - чтобы вспомнить вашу грацию и ваше могущество. Однажды, да, однажды… но в очень далекое однажды. По крайней мере, в моей мечте, в той великой мечте, в которой вы были авангардом, ваш неизбежный конец состоится позже. Много позже. А главное иным способом. В этой мечте вам еще предстоит сделать много дел, которые могли быть огромными, вынести страдания, сотворить триумфы. Но гордыня… ваша гордыня… То, что вы окончите дни в гордыне, которая была моим вечным врагом и которую воплощает Люцифер в ваших комиксах, была моим наибольшим страданием.
Ваша преждевременная смерть вряд ли будет похоронным звоном для всего, что продолжится без вас. Но она отберет у этого всего свое очарование, свое романтическое начало, которое я так любил и, если по правде, смысл его существования. Те, кто говорит, что человек случайность во вселенной, легко утешатся – но будет слишком поздно,  - когда он исчезнет. Его конец? Эка важность? Он был ненужной страстью, он мог бы и не быть. Был он или не был, все это суета сует. Я, кто вложил в вас столько надежды и любви, испытаю нечто похожее на ваше отчаяние.
Я полз по земле, по моему спящему лицу текли слезы.
- Встань, Симон. Еще ничто не потеряно. Поскольку я говорил с тобой, участь твоих братьев в твоих руках. Встань. Будущее зависит от тебя. Ты распространишь мои слова среди людей и приведешь их ко мне. И если история продолжится, то только благодаря тебе.
- О! – воскликнул я. – Господи!
- Сделай так, чтобы они вернулись ко мне и не уничтожили себя. Сделай так, чтобы они вернулись ко мне и не уничтожили себя.
Я проснулся в слезах.